Здесь не существовало принадлежности.
Ни вещи, ни места, ни идеи не считались чьими-то.
Предметы находили и оставляли без слов. Их можно было использовать, но нельзя было присвоить. Любая попытка пометить что-то как своё теряла смысл в тот же момент.
Дома стояли открытыми. Люди входили, жили, уходили. Никто не спрашивал разрешения и никто его не ждал.
Если место подходило — оно использовалось. Если переставало — его покидали.
Имена существовали, но они не закрепляли. Они были звуками для обращения, а не знаками владения. Даже собственное тело не воспринималось как собственность — скорее как временная форма присутствия.
Со временем исчезли споры.
Нельзя спорить за то, что нельзя иметь.
Законы остались, но стали описаниями, а не правилами. Они фиксировали, как обычно происходит, но не утверждали, что так должно быть.
Самым непривычным стало отсутствие утраты.
Если ничто не принадлежит, ничто нельзя потерять.
Этот мир был свободным.
И вместе с тем — удивительно пустым.
Без принадлежности исчезала глубина связи.
Оставалось только использование и движение дальше.
Остальные зафиксированные миры — в канале.