В этом городе не запрещали говорить.
Но говорить было невозможно.
Любой звук исчезал сразу после появления.
Не растворялся — именно исчезал, будто его не должно было быть.
Шаги не отдавались эхом.
Вода падала без плеска.
Даже ветер скользил между домами бесшумно, как тень без источника.
Жители общались жестами. Сначала — вынужденно, потом — привычно. Со временем исчезла потребность формулировать что-то вслух. Мысли перестали готовиться к звуку.
Эта тишина не была пугающей.
Она была обязательной.
Город существовал так давно, что никто не помнил, как звучит дверь, захлопывающаяся в спешке. Как звучит смех. Как звучит собственное имя.
Именно это стало самым странным: никто не искал звук.
Люди отказались от него так же легко, как от забытых привычек.
Со временем исчезла музыка. Потом — ритм. Затем — само чувство темпа. Жизнь больше не измерялась ударами, паузами, акцентами. Она стала скользящей.
Когда исчезли слова, исчезли и конфликты.
Не из-за мира.
А из-за отсутствия инструмента, которым мир можно нарушить.
Город стал местом, где никто не вспоминал, что когда-то тишина была выбором. Теперь она была правилом.
Не законом, написанным на бумаге.
Законом, вписанным в сам воздух.
Остальные зафиксированные миры — в канале.