– Алина, я тебе звоню в третий раз! Ты что, окаменела? – голос Раисы Павловны треснул в трубке, как лед под первым заморозком. В нем плясали искры гнева, но за ними пряталась неприкрытая боль. – Я тут… лежу на Садовой! Упала, понимаешь? Упала!
Я вздрогнула, оторвавшись от колдовства над шелком. Моя "мастерская" – всего лишь крохотная каморка в двенадцать метров, но именно здесь рождались мои мечты, запечатленные на ткани. Сейчас я расписывала платок, натянутый на мольберт, словно паруса бригантины, готовой к отплытию в мир фантазий.
– Еду, – выдохнула я, обрывая гудок.
Еще полгода назад я бы отмахнулась от подобного звонка, посоветовав вызвать скорую или обратиться к Зинаиде Марковне с первого этажа. Но что-то надломилось между нами, когда Игорь, мой муж, уехал в бесконечную командировку, оставив меня наедине с его матерью.
В памяти всплыл наш первый семейный ужин. Боже, как я тогда трепетала! Купила изумрудное платье в тонкий рубчик, словно чешую русалки. Оно рисовало силуэт, как хороший художник, подчеркивая достоинства и деликатно затушевывая недостатки.
А яблочный пирог! Фирменный, с брусникой, унаследованный от моей архангельской бабушки. Она звала его "поморским соблазном". Даже ногти выкрасила в бордовый цвет – в тон губной помаде, нарушив свою многолетнюю привычку обходиться без макияжа.
Раиса Павловна распахнула дверь, окатила меня ледяным взглядом и процедила:
– Ну что ж, проходите. Игорек предупреждал, что вы… "творческая личность".
"Творческая личность" прозвучало как диагноз, как будто я тайком вяжу вульгарные чулки под покровом ночи. А я всего лишь расписывала шелковые платки и шарфы, превращая безликий шелк в цветущие сады. Продавала их через интернет, и, смею заметить, весьма успешно. Но для Раисы Павловны, преподавателя физики на пенсии, это было столь же несерьезно, как и все, что во мне имелось.
– Мам, – робко попытался сгладить углы Игорь, – у Алины потрясающий талант! У нее своя, сформировавшаяся клиентская база. Заказы даже из Европы есть!
– Из Европы, – эхом отозвалась она, презрительно поджав губы. – Ну-ну. А суп варить она умеет?
Я умела варить солянку, такую, что пальчики оближешь. И хинкали лепить научилась ради Игоря, вкладывая в каждый защип частичку своей души.
Потом потянулась череда ужинов, праздников, дней рождений. Раиса Павловна отточила до совершенства искусство незаметных унижений, вкрадчивых, словно яд в сладком вине.
– Алиночка, а вы за свое… как там это называется… "творчество" налоги-то платите? Нет, я просто интересуюсь, сейчас же столько проверок.
Или:
– Игорек рассказывал, что вы из простой семьи. Ничего страшного, это не порок. Главное – стремиться к лучшему.
Да, я была из простой семьи. Мои родители не были профессорами, не блистали учеными степенями. Папа – наладчик цеха, чьи руки пахли машинным маслом и железом, мама – медсестра в детской поликлинике, чье сердце вмещало боль и страх сотен детей. Но они дали мне то, чего Раиса Павловна со всеми своими регалиями не смогла дать сыну – безусловную любовь.
Я пыталась найти дорогу к ее сердцу, дарила подарки к праздникам, выбирая их с трепетом и надеждой. Она принимала их с напускным равнодушием, откладывая в сторону со словами: "спасибо, пригодится". Регулярно звонила, чтобы справиться о ее здоровье, искренне желая услышать доброе слово.
Раиса Павловна отвечала скупо, односложно, и тут же переводила разговор на Игоря, спрашивая, дома ли он. Я предлагала помощь по хозяйству, искренне желая облегчить ее быт.
– Я пока не настолько немощна, справлюсь сама, – отрезала свекровь.
А потом во мне что-то сломалось. Нет, не сразу, конечно. Сначала перестала улыбаться в ответ на ее колкости, словно надев невидимый панцирь. Потом перестала приходить на семейные ужины под предлогом неотложной работы, прячась за своими шелками и красками. Потом перестала здороваться первой, опустив глаза. Игорь, конечно, заметил перемену.
Алин, ну что ты так с мамой? — упрекнул он. — Пойми, возраст, характер… Ну потерпи немного.
«Терпи, девочка, терпи»… Да на этом слове вся женская доля и держится. Бабка моя деда-алкоголика терпела. Мать — отцовы загулы. Теперь вот я свекровь «терплю».
Едва Игорь отбыл в командировку, Раиса Павловна принялась названивать чуть ли не ежедневно.
— Алина, Игорь просил напомнить насчет костюма из химчистки.
— Алина, не забудьте интернет оплатить, Игорь переживает.
— Алина, ты там, случаем, никого не пригрела? Молодая, одна… Всякое бывает.
И в том же духе, без устали. На последнее я огрызнулась:
— Пригрела. Двоих. Братья-близнецы из Аргентины. Танцуем танго втроем, пока Игорь не видит.
Раиса Павловна демонстративно фыркнула и бросила трубку. После этого две недели – ни слуху ни духу.
А сегодня вдруг звонок. Упала, говорит. Садовая улица в гололед – хуже катка. Я и сама там на прошлой неделе чуть кости не переломала, за столб фонарный уцепилась.
Я мигом примчалась, благо пробок не было. Сидит на лавочке возле аптеки, за бок держится. Лицо белее мела, одни губы упрямо поджаты.
— Давайте руку, — говорю.
— Я сама… — завела свою старую волынку.
— Раиса Павловна, ну прекратите! — рявкнула я. — Давайте руку, кому говорю!
В травмпункте, к счастью, почти никого. Пока ждали рентген, сидела молча, только лицо кривилось от боли. Перелома нет, слава богу, обошлось сильным ушибом ребер и растяжением связок голеностопа. Наложили тугую повязку, выдали костыли и велели покой соблюдать.
— Где проживаете? — спрашивает молодой доктор.
— Пятый этаж, без лифта, — буркнула Раиса Павловна недовольно.
— Ну, тогда вам помощник нужен на первое время, — заключил врач. — Родственники есть?
— Невестка, — свекровь бросила на меня такой взгляд, словно я – последнее, на что ей осталось смотреть в этом мире. — Больше некому.
И ведь правда, больше некому. Подруга, Зинаида Марковна, к дочери в другой город укатила еще месяц назад. Соседи – молодежь вся, днем на работе. Игорь черт знает где, одна я и осталась – творческая личность из простой семьи.
Я довезла ее до дома в своей видавшей виды машине. Она вцепилась побелевшими пальцами в ручку над дверью, словно собиралась катапультироваться, и хранила угрюмое молчание. Лишь у самого подъезда прошептала с вымученной твердостью:
– Я сама поднимусь.
– Разумеется, – с деланной легкостью ответила я. – На пятый этаж, на костылях, да еще и с ушибленными ребрами? Давайте уж я вас провожу до самой двери, а там – воля ваша.
Подъем растянулся на долгие двадцать минут. На каждом пролете Раиса Павловна останавливалась, ловила ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, но от помощи упорно отказывалась. Лишь на последнем этаже, скрепя сердце, позволила взять себя под локоть.
Квартира ее дышала духом старой интеллигенции: книжные полки громоздились до потолка, на стенах теснились фотографии в строгих рамках, а в углу, под кружевной накидкой, дремал старенький рояль. На салфетке, словно реликвия, красовался снимок Игоря в выпускном костюме. Сердце болезненно сжалось.
– Чаю хотите? – спросила я, помогая ей опуститься в кресло.
– Не надо, – пробурчала свекровь, отворачиваясь. – Я сама.
Она попыталась подняться, но резкая боль заставила ее болезненно охнуть.
– Раиса Павловна, давайте договоримся, – мягко, но твердо произнесла я, присаживаясь напротив. – Врач сказал – минимум неделя покоя. А лучше месяц, если вы не хотите серьезных осложнений. Я буду приходить и помогать вам. Готовить, убирать, покупать продукты. Но если вы будете настаивать на своем, я просто найму сиделку и буду ей платить. Выбирайте.
Она долго сверлила меня взглядом, полным неприкрытой враждебности, потом отвернулась к окну, прячась в полумраке.
– Чай в синей коробке… на верхней полке…
Первые дни выдались мучительно сложными для обеих. Свекровь цеплялась к каждой мелочи, критиковала мой чай, омлет, уборку. Я молча глотала обиды и продолжала делать по-своему.
На четвертый день разразился настоящий скандал. Оказалось, я купила не тот творог.
– Я же просила девятипроцентный, а вы принесли пяти! Вы что, нарочно?! – голос ее звенел от гнева.
– Врач сказал, вам нужна диета, – тихо напомнила я.
– Да что вы понимаете?! Необразованная, бестолковая! – свекровь распалялась все больше. – Игорь связался с вами по молодости, по глупости! Ослеп от любви!
Не выдержав, я молча собрала сумку и ушла, хлопнув дверью. Не пришла ни на следующий день, ни через день. Вечером второго дня свекровь позвонила сама. Дыхание в трубке было тяжелым и прерывистым.
— Алина… ты придешь? Голос свекрови дрожал в телефонной трубке.
— Не знаю, — отозвалась я, равнодушно скользя взглядом по потолку.
— У меня продукты кончились, — последовала жалобная нотка.
— Закажите доставку, — предложила я без тени сочувствия. — Или сиделку наймите. Я же говорила.
— Алина, я… Я прошу прощения, — едва слышно прошелестело в трубке.
Я чуть не выронила телефон. Раиса Павловна извиняется? Это было подобно грому среди ясного неба, снегу в разгар июльской жары.
— Я приду завтра утром, — сказала я и поспешно повесила трубку, не в силах больше выносить это неожиданное откровение.
С тех пор словно пелена упала с глаз. Ее придирки и колкости исчезли, словно их и не бывало. Иногда она даже благодарила, скупо, но искренне, словно каждое слово давалось ей с трудом. А спустя неделю, когда я принесла ей ее любимые эклеры из французской кондитерской, Раиса Павловна вдруг разрыдалась.
— Вы хорошая, — проговорила она сквозь слезы. — А я… Я думала, Игорю нужна девушка с образованием, из хорошей семьи, чтобы поговорить было о чем. А он выбрал вас. И правильно сделал.
Я молча протянула ей платок, не зная, что сказать.
— Знаете, — продолжала она, утирая слезы, блестевшие, как осколки льда, — мой муж тоже из простых был. Мать моя его терпеть не могла. Деревенщина, твердила, пустоцвет. Говорила, тебе с ним и поговорить-то не о чем будет. А мы тридцать лет прожили, душа в душу. И всегда находили, о чем говорить, да и помолчать вместе — благодать была. А потом он ушел… И я вслед за ним будто бы умерла. Стала, как моя мать – старая, брюзгливая, ко всему придирчивая.
— Вы не злая, — тихо сказала я. — Вам просто одиноко до беспамятства.
Она лишь молча кивнула, и в глазах плескалась невыразимая тоска.
Когда через месяц вернулся Игорь и сразу к матери, он замер на пороге, словно громом пораженный. Мы с Раисой Павловной – она с улыбкой, я с интересом – склонились над старым фотоальбомом, будто подруги закадычные.
— Что тут… происходит? — пробормотал он, ошарашенно.
— Я воспитала твою жену! — вдруг выпалила свекровь, и слова ее прозвучали резко, как выстрел. — Теперь она все, как надо, делает!
Я от неожиданности словно споткнулась, отпрянула. Растерявшись, не сумев найти, что ответить, я лишь молча накинула пальто и ушла. Две недели прошло с тех пор, как в пустоту канули ее слова. Две недели молчания. И, честно говоря, разговаривать с ней я и не планирую.