Когда я был маленьким, отец собственноручно срубил нашу баню. Сложил печь, подвесил чугунный котёл — всё это пахло свежей древесиной и будущими праздниками. Эта баня простояла больше сорока лет, став главным хранителем наших семейных традиций. Как сейчас помню предбанник с таинственной стиральной машинкой, где я обожал крутить ручку-стартер, пропуская бельё через валики. Но сама баня сначала казалась мне пыткой — я плакал так, что, наверное, слышали даже в соседних деревнях. А вот запах прогретых брёвен, звук трещащих дров — это было священнодействие. Отец топи́л баню каждую пятницу. Сначала мылись мы, дети, потом женщины, а он шёл последним — с веником в руках, как настоящий жрец. Жар стоял такой, что дверь приходилось открывать ногой. Иногда кто-то не выдерживал — тогда появлялся нашатырь, а одиноким парильщикам стучали в дверь: «Эй, живой там?». Однажды случилось так, что соседская девочка угорела — отец вынес её на руках, белый от переживаний. Все закончилось хорошо. Но настояща