В конце рабочего дня на столе у меня зазвонил аппарат городского телефона. Сняв трубку, я услышал голос Григория Семёновича, директора нашего проектного института.
— Юрий Петрович, — загляни ко мне.
В кабинете директор протянул мне бумагу, — вот путёвка. В Старую Руссу, на воды. Двадцать четыре дня. Гастрит свой полечишь, отдохнёшь. Заслужил.
— Спасибо, Григорий Семёнович, — поблагодарил я, взяв путёвку. — А когда ехать?
— Через неделю. Подготовь дела, передай Соколову. Он тебя подменит.
Дома Аля обрадовалась:
— Юра, это же замечательно! Ты совсем замучился со своим гастритом. То боли, то изжога. Съездишь — и как новенький будешь.
— А ты как? — спросил я. — Может, с тобой поедем?
— Да что ты, Юра, — отмахнулась она. — У меня в лаборатории дел полно. Да и путёвка одна. Поезжай сам, отдохни.
И вот я в автобусе. Еду в Старую Руссу. За окном мелькают леса, поля, деревеньки. Читаю газету. Думаю о том, что хорошо бы желудок подлечить. А то действительно замучил.
В санаторий приехал вечером. Встретила медсестра, проводила в корпус. Номер на втором этаже, двухместный. Сосед уже лежал на кровати, читал журнал «Огонёк».
— Здорово, — сказал он, протягивая руку. — Иван Петрович. Из Калуги. Начальник механического цеха.
— Юрий, — представился я. — Из Питера. Начальник отдела комплектации.
— Начальники, значит, — усмехнулся Иван Петрович. — Ну, тогда нам по пути. Будем отдыхать с комфортом.
— С каким комфортом? — не понял я.
— А с таким, — подмигнул он. — Через день-два народ разберётся по парам, и номера станут смешанными, если понимаешь, о чём я. Бабы здесь есть приличные. Я уже присмотрел одну. Завтра познакомлюсь.
Я промолчал. Мне эти разговоры были неинтересны. Я приехал лечиться, а не бабами интересоваться.
Утром побывал на первичном приёме у врача. Врач мне назначила кучу процедур: минеральные ванны, массажи, орошение кишечника и, конечно, внутренний приём местной минеральной воды. Говорят, в Старой Руссе она самая подходящая для лечения гастритов. Режим строгий: подъём в семь, завтрак в восемь, процедуры с девяти до двенадцати. Потом обед, отдых, прогулка. Вечером в восемь — танцы в клубе. Первые дни я на танцы не ходил. Лежал в номере, читал книгу. Но на четвёртый вечер Иван Петрович уговорил:
— Юрий, пойдём, что ты как старик? Музыка играет, народ веселится. Сходим, посмотрим хоть.
— Не умею я танцевать, — отмахнулся я.
— Кто умеет? — засмеялся он. — Там все топчутся на месте. Главное — компания. Пойдём, говорю.
Я согласился. Пошли. Клуб располагался в главном корпусе, большой зал с паркетным полом. На сцене — баянист и гитарист. Народу и в самом деле прилично, что-то под сотню человек. Все в возрасте, от тридцати до семидесяти. Танцевали вальс.
— Вот, смотри, — толкнул меня в бок Иван Петрович. — Это моя. Зинка из Москвы.
Я посмотрел. Полная женщина лет сорока пяти в синем платье танцевала с мужиком в очках.
— Ничего так, — оценил я из вежливости.
— Сегодня заберу к себе, — довольно сказал Иван Петрович. — А ты чего стоишь? Выбирай себе тоже.
— Да не нужно мне, — пробормотал я.
Но тут музыка смолкла, и баянист объявил:
— А теперь танго!
И я увидел её. Она стояла у окна, одна, в белом платье. Длинные светлые волосы волнами падали на плечи, на грудь, тонкая фигура, большие глаза. Красивая. Очень красивая. Смотрела в окно, на парк, где горели фонари.
— Ну что, пригласишь? — спросил Иван Петрович, заметив мой взгляд.
— Не знаю, — сказал я, чувствуя, как сердце застучало быстрее.
— Иди, не тушуйся. Она тоже одна.
Я подошёл к ней. Откашлялся.
— Разрешите пригласить вас на танец?
Она обернулась, посмотрела на меня. Глаза серые, умные.
— Разрешаю, — улыбнулась она.
Мы вышли на паркет. Я обнял её за талию, она положила руку мне на плечо. Начали танцевать. Вернее, топтаться на месте — я действительно не умел танцевать. Но она не смеялась. Просто улыбалась.
— Вы из Питера? — спросила она.
— Да, — кивнул я. — А вы откуда?
— Из Мытищ. Это под Москвой.
— Знаю. А по какому поводу в санатории?
— Лечу нервы, — призналась она. — Работаю учителем в школе. Русский язык и литература. Устала за год. А вы?
— Гастрит, — сказал я. — Замучил совсем.
— Начальник, наверное? — догадалась она.
— Откуда знаете?
— По виду видно, — засмеялась она. — Все начальники с гастритом сюда приезжают. Нервы, переработки.
Музыка закончилась. Мы остановились. Она посмотрела на меня:
— Спасибо за танец. Меня Нина зовут.
— Юрий, — представился я. — Очень приятно.
— И мне приятно, Юрий. Может, ещё потанцуем?
— Обязательно, — пообещал я.
И мы танцевали весь вечер. Я забыл про Ивана Петровича, про санаторий, про всё. Просто танцевал с Ниной и разговаривал. Она рассказывала про школу, про учеников, про Мытищи. Я про институт, про Питер, про Неву и разводные мосты. Она слушала внимательно, смеялась, когда я шутил.
Когда танцы закончились, я проводил её до корпуса.
— До завтра, Юрий, — сказала она.
— До завтра, Нина.
В номере Ивана Петровича не было. Он ночевал у своей Зинки. Я лёг на кровать и долго не мог уснуть. Думал о Нине, о её глазах, голосе, улыбке. И вдруг понял, что со мной происходит что-то странное. Что-то давно забытое. То, что я думал, больше никогда не испытаю.
На следующий день мы встретились на завтраке. Она сидела за столиком у окна, ела кашу.
— Можно к вам? — спросил я.
— Садитесь, — кивнула она.
Мы завтракали вместе. Потом гуляли по парку. Потом она ушла на свои процедуры, я - на свои. Вечером опять танцы. И так каждый день. Мы стали неразлучны. Гуляли, разговаривали, танцевали. Я забыл про Алю, про Питер, про работу. Существовала только Нина.
А через неделю она пригласила меня к себе в номер.
— Соседка моя тоже к мужику ушла, — сказала она тихо. — Я одна теперь. Приходи вечером, Юра. Поговорим.
Я пришёл. Она открыла дверь в халате. Волосы распущены, на лице румянец.
— Заходи, — прошептала она.
Я зашёл. Она закрыла дверь на ключ, обняла меня.
— Юра, я не могу больше, — сказала она. — Ты мне нравишься. Очень нравишься. Не знаю, что со мной происходит, но я схожу с ума.
— Нина, но я женат, — начал я. — У меня жена в Питере…
— Знаю, — перебила она. — Ты говорил. Но это здесь ничего не значит. Мы далеко от дома. Никто не узнает. И потом, разве ты не чувствуешь то же, что я?
— Чувствую, — признался я. — Но это неправильно…
— Плевать на правильно, — сказала она и поцеловала меня.
И я сдался. Бог свидетель, я пытался устоять. Думал об Але, о клятве верности, о том, что так нельзя. Но не устоял. Нина затащила меня в омут, и я утонул. Утонул с головой, без остатка.
Мы провели вместе ночь. Потом ещё одну. И ещё. Я переехал к ней в номер. Иван Петрович только усмехнулся:
— Ну что, начальник, не устоял?
— Не устоял, — признался я.
— Правильно сделал, — одобрил он. — Живём один раз.
Но счастье длилось недолго. Через несколько дней Нина сказала:
— Юра, мне завтра уезжать. Моя путёвка заканчивается. Двенадцать дней прошло.
Я похолодел.
— Как уезжать? Уже?
— Уже, — грустно кивнула она. — А тебе ещё двенадцать дней оставаться. Я раньше приехала, помнишь?
— Тогда я тоже уеду, — решил я. — Брошу всё и уеду с тобой.
— Нет, — покачала головой Нина. — Не надо. Пройди полный курс лечения. А потом приедешь в Москву. Мы встретимся, всё обдумаем, решим, что делать дальше. Ведь правда, Юра? Мы не можем расстаться навсегда. Мы должны быть вместе.
— Должны, — согласился я, хотя уже начинал понимать, что всё это безумие. Что я загнал себя в ловушку. Что выхода нет.
Я проводил её на вечерний поезд. Мы стояли на перроне, обнявшись. Она плакала.
— Юра, обещай, что приедешь. Обещай!
— Обещаю, — сказал я.
— Я буду ждать. У тебя есть мой адрес, телефон. Позвони, когда возьмёшь билет в Москву. И мы договоримся, где я тебя буду встречать.
— Да, конечно, — кивнул я.
Поезд тронулся. Она махала мне из окна, пока вагон не скрылся за поворотом. Я стоял на пустом перроне и чувствовал, как что-то рвётся внутри.
Вернулся в санаторий подавленный. Ночевал теперь снова со своим Иваном Петровичем. Он сочувствовал:
— Тяжело, понимаю. Но ничего, забудется. Всё забывается.
— Не забудется, — сказал я.
— Забудется, — повторил он. — Курортный роман — он на то и курортный.
Но я не верил. Думал о Нине постоянно. Представлял, как она едет в поезде, как приезжает домой, в свои Мытищи. Как рассказывает маме про санаторий. Только не про меня, конечно. Про меня она не расскажет.
На четвёртый день получил письмо. Толстый конверт с печатью Мытищинской почты. Вскрыл его дрожащими руками. Прочитал: «Юра, дорогой мой, спасибо тебе, что оставил память о себе. Я помню руки твои, губы, голос…. Если бы сейчас всё вернуть, я бы не расставалась с тобой ни на минуту. Постоянно видеть тебя, слышать, быть с тобой — это счастье…»
Дальше она писала про то, как скучает, как ждёт, как хочет меня видеть. Просила ответить, подтвердить, что обещание в силе. Что я приеду.
Я сложил письмо, убрал в карман. Надо было отвечать. Но что писать? Что я приеду? А дальше что? Брошу Алю, разведусь, перееду в Москву, вернее, в Подмосковье, в Мытищи? И что меня там ждёт? Такой работы, как в Питере, я не найду. И абсолютно неизвестно, где и как мы будем жить с Ниной? А если она разочаруется во мне? Если поймёт, что ошиблась? Если я окажусь не таким, каким казался в санатории?
Прошло несколько дней. Я всё ещё не ответил. Ходил на процедуры, гулял по парку, но мысли были только о Нине. Вернее, о том, что мне делать. И тут пришло второе письмо.
«Здравствуй, Юра! Признаться, уже отчаялась получить от тебя письмо. Я уже сама не в себе от того, что ты молчишь. Почему? Что случилось? Ты передумал? Я жду тебя в Москве. Как мы договорились…»
В этом письме уже звучала тревога, почти отчаяние. Я представил, как она каждый день бегает к почтовому ящику, проверяет, не пришло ли от меня письмо. И не находит. И мучается. И я мучаю её своим молчанием.
Но написать всё равно не мог. Боялся. Боялся того, что будет, если напишу. И боялся того, что будет, если не напишу.
За два дня до отъезда пришло третье письмо. Последнее.
«Юра, дорогой мой! Я всё поняла, ты не приедешь. Прости мою настойчивость, лишь об одном попрошу тебя: помни всё, что было между нами. Слышишь? Я не хочу, чтобы ты забыл меня, слишком крепко ты в сердце моём. Знай, что бы ни случилось, я всегда буду помнить о тебе как самом дорогом и радостном событии в моей жизни…»
Это было прощание. Она умная женщина и, конечно, поняла, что всё кончено. У нас нет и не может быть продолжения. Она отпустила меня. Благородно, не упрекая, не обвиняя. Просто отпустила.
Я сидел в номере с этим письмом в руках, бессмысленно уставившись в одну точку. Иван Петрович молчал, не приставал с вопросами. Только положил руку мне на плечо.
— Ничего, Юрий. Переживёшь. Все через это проходят.
— Я мерзавец, — сказал я сдавленным голосом. — Я обманул её. Дал надежду и бросил.
— Не бросил, — возразил Иван Петрович. — Просто вернулся к реальной жизни. У тебя жена, работа, квартира. Ты не можешь всё это разрушить ради двухнедельного романа. Как бы тебе ни было тяжело сейчас.
Наутро я поехал на автовокзал за билетом.
— Вам в Москву? — спросила кассир.
— Нет, — сказал я твёрдо. — В Питер.
— Отправление в семнадцать тридцать. Билет будете брать?
— Конечно, — кивнул я.
Она пробила чек, выдала билет. Я взял его и вздохнул с облегчением. Решение принято. Назад дороги нет.
В автобусе сидел у окна, смотрел на дорогу. Мимо проплывали леса, поля, деревни. Солнце садилось за горизонт. Я думал о том, что через несколько часов увижу Алю. Что она встретит меня, обнимет, спросит, как я отдохнул. И я скажу, что хорошо. Что подлечился. Что всё отлично. И никогда, слышите, никогда не расскажу ей про Нину. Никогда не расскажу никому. Это останется моим грехом, моей тайной, моей болью, которую я буду нести всю оставшуюся жизнь.