Алексей просыпается с ощущением пустоты, которое не может объяснить. Чтобы показать, чем он на самом деле расплачивается за вмешательство в чужие судьбы, Хранитель и Тёмный проводят его в Город Нереализованных Жизней — пространство, где живут все его несбывшиеся «я». Там Алексей впервые увидит масштаб своей потери и поймёт, что каждая попытка помочь кому-то в реальности приближает его к жизни между мирами.
Город Нереализованных Жизней
Утром я проснулся с ощущением, которое сложно было бы описать одним словом. Это было не похмелье, не тревога, не страх. Скорее, тихое, тягучее чувство, будто внутри меня вынули один важный орган, а остальные продолжают работать по инерции, ещё не поняв, что чего-то не хватает.
Я какое-то время лежал, уставившись в потолок, пытаясь понять, что именно изменилось. Комната была той же: трещина в углу, чуть скошенный карниз, тень от шкафа. Телефон на тумбочке, стопка книг, к которым я давно не прикасался. В воздухе — обычная утренняя прохлада.
Но в самом центре меня пустовало.
Я знал, с чем это связано. Вчера я впервые сознательно вмешался в чужую судьбу — в судьбу тёти Зины. Вошёл в её развилку. Помог отрезать от неё те пути, по которым она всё равно никогда не пошла бы, но за которые продолжала держаться мыслями. И заплатил. Своей собственной жизнью. Точнее, одной из них.
Дверь, которую я тогда закрыл в Тиши, не давала покоя. Не столько сама дверь, сколько то, что было за ней. Я не видел деталей, только ощущение. Тёплый свет. Чей-то смех. Обрывок того, что могло быть «мы». Теперь этого не было. Больше никогда не будет.
Возможно, нормальный человек списал бы всё на ночной кошмар или переутомление. Но я давно перестал считать себя нормальным человеком. Мир вокруг слишком чётко подстраивался под мои решения, чтобы верить в совпадения.
Телефон вибрировал на тумбочке. Я потянулся за ним, морщась от ощущения пустоты в груди. Экран зажёгся.
Уведомление без имени отправителя:
«Вам доступен один закрытый маршрут».
Я усмехнулся.
— Ну конечно, — сказал я вслух. — Уже и рассылка пошла.
Смахнул уведомление, но оно не исчезло. Лишь поменяло строку:
«Рекомендуется сопровождение».
Я на секунду представил, как Тишь делает для меня личный кабинет с тарифами и бонусами, и стало как-то особенно мерзко. Слишком будничным было это «вам доступен маршрут».
На кухне было пусто и тихо. Я поставил чайник, автоматически достал кружку. На её месте когда-то стояла Лерина с жёлтым котёнком, теперь там была обычная, белая. Я давно привык, но иногда рука всё ещё тянулась взять другую — ту, которой уже не было.
Я налил себе чай, сел к окну, обхватив кружку ладонями. Город за стеклом просыпался, как обычно: серый, немного помятый, с редкими машинами во дворе, с торопливыми фигурами, спешащими к остановкам. Всё было привычно. И всё — слегка размыто. Как будто кто-то прошёлся по миру мягкой кистью в фоторедакторе.
Я пристально вгляделся в двор, пытаясь поймать Погасших.
Никого. Ни серых контуров, ни неподвижных фигур, ни неправильных теней. Казалось, что двор принадлежит только живым.
Это было неправдоподобно.
Я допил чай, поставил кружку в раковину и вернулся в комнату. Одевался медленно, слушая себя изнутри. Пустота не уходила.
В коридоре, перед тем как выйти, я поймал своё отражение в зеркале. Лицо было как будто чуть чужим. Не потому, что изменилось, а потому, что как будто перестало подходить к той жизни, которую я представлял себе раньше.
— Ну привет, — сказал я отражению. — Новая версия тебя. Лёгкая комплектация, без некоторых функций.
Отражение не ответило. Впрочем, это было бы уже перебором.
Я вышел на лестничную площадку и почти не удивился, увидев Тёмного.
Он стоял у окна между этажами, словно его сюда вместе с домом залили в бетон. На фоне тусклого утреннего света его фигура выглядела вырезанной из более густой тьмы. Не страшной — просто более плотной, чем всё вокруг.
— Ты пришёл быстро, — сказал я. — Обычно вы даёте человеку хотя бы пару дней на то, чтобы попытаться сделать вид, будто ничего не произошло.
— Ты не из тех, кто долго делает вид, — ответил он. — Ты просто долго молчишь. Разница есть.
— Рад, что мою патологию оценили, — сказал я. — Так что с маршрутом? Это вы мне прислали?
— Не мы, — сказал он. — Это система. Мы лишь объясняем.
— Как всегда, — отозвался я. — Значит, это приглашение?
— Это необходимость, — поправил Тёмный. — Ты заплатил. Тебе нужно понять, чем. И сколько ещё можешь заплатить, прежде чем перестанешь быть собой.
— Прекрасное утро, — сказал я. — Куда идём?
— Не «куда», — сказал он. — «Куда дальше». В Город Нереализованных Жизней.
Я хотел сказать что-то вроде: «Я ещё не отдышался после прошлой экскурсии», но сдержался. Всё равно это не отменило бы маршрута.
Мы спустились вниз. На площадке первого этажа я невольно задержался у дверей тёти Зины. За ними было тихо. Никаких вспышек, запаха тушёной картошки и звона кружек. Марик не шуршал когтями по полу. Лишь приглушённый телевизор, звук которого почти не пробивался через дверь.
— Она позвонила сыну, — сказал Тёмный, хотя я его об этом не спрашивал. — Позавчера ночью. Долго разговаривали. Пока это не разрыв, а шов. Но всё равно — лучше, чем трещина.
Я кивнул, хотя от этого знания легче не стало.
Да, там, в её жизни, стало чуть ровнее. А в моей — исчезла тёплая неназванная возможность. Баланс, по-своему.
Мы вышли на улицу.
Утро было… светлым. Но свет был какой-то слишком ровный. Не солнечный — ровный. Тени были мягкими, почти невидимыми. Погасших по дороге к остановке я не увидел ни одного.
— Их меньше? — спросил я.
— Времени — да, — ответил Тёмный. — Один из узлов подтянули. Фон понизился. Город вздохнул.
— Хорошо хоть кто-то вздохнул, — сказал я.
У самой дороги стояла остановка. Та самая, где я не раз видел серые фигуры. Сейчас на ней стояли только живые: женщина с ребёнком, двое школьников, мужчина в костюме, подросток в худи. Они шумели, смеялись, кто-то прокручивал ленту на телефоне, кто-то жевал что-то из пакетика.
Подошёл автобус.
С виду — обычный. Зелёный, с потёртыми полосами, грязными колёсами. Только номера были стёрты, будто их специально затёрли. И стекло — оно не отражало ничего. Ни людей на остановке, ни фонари, ни меня. Просто тёмная ровная поверхность.
— Это он? — спросил я.
— Он, — сказал Тёмный. — Дальше пешком далеко.
— Удивительно, что его никто не замечает, — сказал я, наблюдая, как люди привычно сдвигаются к дверям, но проходят мимо — как будто автобус стоит в другом слое реальности.
— Они замечают, — сказал Тёмный. — Но считают, что это не для них. И идут дальше.
Мы вошли. Двери мягко закрылись за спиной.
Внутри автобус был… пуст. Не просто без людей — без следов людей. Сиденья — ровные, будто новые. Металлические поручни — без потертостей и царапин. Никаких наклеек, объявлений, хулиганских надписей. Пол — идеально чистый, ровный. Запаха — никакого. Ни бензина, ни резины, ни пыли.
— Не хватает только надписи «стерильно» и людей в бахилах, — сказал я.
— Город Нереализованных Жизней не пачкается тем, чего в нём не случалось, — сказал Тёмный. — Здесь нет проходящих. Здесь есть только те, кто вошёл намеренно.
— Ну да, — сказал я. — Приятно знать, что я в таком элитном клубе.
Автобус тронулся бесшумно. За тёмными окнами не было ничего. Ни домов, ни дороги — просто вязкая серая глубина, в которой иногда мелькали размытые, как тени в воде, силуэты. Я не пытался их разглядеть.
Мы ехали какое-то время, которое трудно было измерить. Ни часов, ни ощущения смены расстояния не было. Только одно: чем дольше мы ехали, тем отчётливее становилась та самая внутренняя пустота, с которой я проснулся. Словно поездка по этому маршруту постепенно подчёркивала контур того, чего не было.
Автобус остановился так же плавно, как и начал движение. Двери раскрылись. За ними была платформа.
Платформа — слишком широкая, слишком ровная. Как в метрополитене будущего, где ещё не пропустили ни одного человека. Белые плитки, ни одной трещины. Стены — как будто без швов. Свет шел не сверху и не с боков, а отовсюду сразу, без видимых источников.
Мы вышли.
Перед нами простирался Город.
С первого взгляда всё было почти нормально. Дома, улицы, перекрёстки, какие-то вывески без текста. Но это «почти» чувствовалось каждым нервом.
Дома были странно цельными. Никаких кондиционеров на фасадах, проводки снаружи, случайных спутниковых тарелок. Окна — все одинакового размера, все на одном уровне. Деревья — одинаковые, как клоны. Кроны — ровные, аккуратные, без сломанных веток. Асфальт — без ям и заплаток. Даже урны стояли в идеальных промежутках, будто их размещали по математической формуле.
— Красиво, — сказал я. — И абсолютно ненормально.
— Здесь нет случайностей, — сказал Тёмный. — Здесь всё — следствие чужих решений, которые так и не стали реальностью.
Я сделал несколько шагов вперёд. Под ногами не слышалось привычного «тук-тук» по стыкам плитки. На поверхности не было шероховатости — она была гладкой.
— Где люди? — спросил я.
— Они не люди, — поправил меня голос справа.
Хранитель стоял у края платформы. В Городе он выглядел иначе. Его плащ был всё таким же серым, но как будто пористым, впитывающим свет и воздух. Лицо оставалось размытым, но черты угадывались чуть яснее. Тени от него не было вовсе.
— Здесь нет жителей в привычном тебе смысле, — сказал он. — Здесь проживают варианты. Возможности, которые могли стать людьми, но не стали.
— Страшно звучит, — сказал я. — Вы хотите сказать, мои «я» тоже тут есть?
— Твоя структура — вон там, — ответил Хранитель и указал в сторону центра площади.
Мы вышли на площадь. Она была огромной. В центре, на круглом возвышении, возвышалась конструкция — сложно было подобрать другое слово. Не монумент, не башня, не дерево. Скорее, нечто среднее.
На первый взгляд она напоминала огромную стеклянную скульптуру, состоящую из десятков пересекающихся плоскостей. Но если приглядеться, каждая плоскость была соткана из мельчайших силуэтов. Человеческих. Схематичных, но узнаваемых. Одни были ярче, другие — полупрозрачные, третьи — едва заметные, как тени в тумане.
Я подошёл ближе.
Понял, почему в груди всё это время было так пусто.
Это всё — я.
Вернее, те «я», которые могли бы случиться.
— И ты хочешь сказать, — произнёс я тихо, — что вот это вот… всё — мои несостоявшиеся жизни?
— Это только часть, — спокойно сказал Хранитель. — Та, что связана с текущим твоим состоянием. Остальное — глубже.
— Приятно знать, что я такой богатый, — сказал я, хотя в голосе не было и намёка на лёгкость.
Я всматривался в силуэты. Некоторые были почти неразличимы, как блики. Другие — плотнее. Где-то угадывалась фигура с камерой на плече. Где-то — силуэт человека в костюме за столом. Где-то — кто-то на сцене, под светом прожекторов. Где-то — человек, стоящий в дверях чужой квартиры. Где-то — силуэт в больничной палате.
— У вас здесь музей моих «если бы», — сказал я. — Зачем вы меня сюда привели? Чтобы я почувствовал себя виноватым сразу перед всем этим залом?
— Вина — ваш любимый инструмент, — сказал Хранитель. — Я не использую его. Я использую факты. Ты просил понимать, чем платишь. Здесь — твой счёт.
— И он впечатляет, — добавил Тёмный. — Не каждый из людей может похвастаться такой плотностью возможных линий.
— Это комплимент? — спросил я.
— Это предупреждение, — поправил он.
Я сделал ещё шаг вперёд. Один из силуэтов на конструкции вдруг стал ярче, чем остальные. Не до конца — просто чуть сильнее. Все остальные словно отступили на полтона назад.
— Что это? — спросил я.
— Одна из твоих линий, — сказал Хранитель. — Та, что погасла вчера, когда ты заплатил за вход в развилку тёти Зины.
Силуэт приближался. Вернее, не он приближался, а моё восприятие притягивалось к нему. Я чувствовал, что это — про меня. Очень сильно — про меня. Но не мог ухватить ничего конкретного, как будто смотрел на фотографию без фокуса.
И всё равно… видел достаточно.
Две руки, переплетённые в замок.
Силуэт, который стоял рядом — мягкий, более хрупкий.
Движение, в котором ясно читалась привычка — не раз, не два, много раз ходить так, рядом, не отпуская.
И ещё один, самый маленький силуэт — рядом. Нечёткий, но ощущаемый.
В груди стало совсем пусто.
— Стоп, — сказал я глухо. — Хватит.
— Ты сам хотел знать, за что платишь, — напомнил Хранитель. — Ты должен понять, что вмешательство в чужую судьбу никогда не оплачивается мелочью. Это была большая жизнь. Тёплая. С одной из возможных твоих семей. Она больше не случится. Ни при каких раскладах.
— Я понял, — сказал я. — Можно перестать тыкать носом, как щенка?
Силуэт погас. Не исчез, а как будто ушёл в фон, став таким же, как тысячи других.
— Это только одна, — сказал Хранитель. — И не самая большая.
— А какая самая большая? — спросил я, хотя не был уверен, что хочу знать.
— Та, где ты никогда не встречал Тишью, — ответил он. — Она была возможна до определённого момента. Но с того дня, когда ты не взял трубку, — она начала тускнеть. С моста — почти погасла. После комнаты с сестрой — исчезла. Без нашей помощи.
Я хрипло выдохнул.
— То есть мой «счастливый» сценарий я проиграл ещё до того, как вы появились?
— Мы не появляемся первыми, — сказал Хранитель. — Сначала приходят выборы. Потом — мы.
Я смотрел на конструкцию, и мне вдруг стало мучительно ясно, насколько хрупким всегда было то, что я называл «своей жизнью». Я привык думать о себе как о одном человеке, идущем по одной дороге. Теперь я видел перед собой целый парк шоссе, тупиков, развязок и пешеходных тропинок, которые вели непонятно куда.
— И как мне теперь жить с этим? — спросил я. — Смотреть каждый день на мир и знать, что за спиной — склад моей несостоявшейся продукции?
— Точно так же, как и раньше, — ответил Хранитель. — Ты просто знал это интуитивно. Теперь знаешь визуально. Но принцип тот же: ты не можешь прожить всё. Ты можешь прожить что-то одно. Один путь. Одна линия. Всё остальное — побочный продукт.
— Меня больше волнует не то, что я не могу прожить всё, — сказал я. — А то, что теперь я ещё и сознательно эти линии рублю. Не только свои, но и чужие.
— Альтернатива — позволить им разорвать ваш мир, — напомнил Тёмный. — Погасшие не просто стоят на остановках. Они постепенно съедают пространство. Там, где слишком много невозвращённых путей, реальность становится дырявой. Ты уже видел начало.
Я вспомнил тот день, когда Погасших стало особенно много. Метро. Двор. Улица. Собака, рычащая в пустоту. Детей, у которых мяч менял траекторию сам по себе. Смотровую площадку перед трещиной, которую никто не хотел замечать.
— Зачем вы меня сюда привели по-настоящему? — спросил я. — Не только ради урока экономики.
Хранитель на секунду замолчал.
— Ты идёшь дальше, Алексей, — сказал он. — Дальше, чем шли многие до тебя. Ты уже платишь своими линиями за чужие. Ты входил в Тишь не только как объект, но и как субъект. Скоро ты столкнёшься с узлом, где ошибки будет нельзя исправить. Прежде чем это произойдёт, ты должен понять два вопроса.
— Какие? — спросил я.
— Первый: сколько себя ты готов отдать ради других.
Второй: где заканчиваются «другие» и начинаешься ты.
— Философски, — сказал я. — Только философия обычно безопасней.
— Философия, которую вы не проживаете, потом становится материалом для Тиши, — отозвался Тёмный. — Нереализованные мысли — тоже ветви.
— Прекрасно, — сказал я. — Ещё немного — и дышать будет опасно.
Я почувствовал, что устал стоять. Слишком много информации, слишком мало воздуха. Сказал:
— И что дальше? Вы показали мне склад, выставили счёт, рассказали, что цены будут расти. Где в этом практический смысл? Или мне теперь каждое утро сюда на экскурсии ходить?
— Нет, — сказал Хранитель. — Сегодня ты сделаешь только одну вещь. Встретишь часть себя.
Он протянул руку к конструкции. Один из сегментов дрогнул, отделился, словно его потянули за невидимую нить. Он стал плотнее, ярче. Фигура, которая на нём была, приближалась.
На этот раз это был я.
Несомненно — я. Не просто силуэт. Человек. Рост, привычка держать плечи, манера стоять немного вполоборота, будто всё время готов уйти. Но лицо… Лицо было размыто, как у Хранителя. Только в его размытости не было пустоты. Было что-то тёплое. И ещё — вокруг него было пространство.
Не Тишь. Не наш обычный мир. Что-то третье.
Я почувствовал, как внутри то самое чувство пустоты на секунду стало острее. Как будто эта фигура забрала с собой ту часть меня, которая хотела чего-то другого.
— Это тот, кем ты мог стать в одной из ветвей, — сказал Хранитель. — Не самая счастливая и не самая несчастная. Обычная. Там ты не встретил Тишью так рано. Не вмешался в чужую жизнь. Не зажёг так много линий одновременно. Жил… тише.
— И вы хотите, чтобы я с ним попрощался? — спросил я.
— Нет, — сказал Хранитель. — Он уже гаснет. Вчерашнее решение с дверью ускорило этот процесс. Тебе просто нужно признать, что его больше не будет.
— Разница? — спросил я.
— Большая, — сказал Тёмный. — Пока ты не признаёшь что-то окончательным, оно продолжает висеть на тебе. И на твоём городе.
Я подошёл ближе. Почти вплотную. «Я» смотрел на меня, не мигая. Точнее, я чувствовал, что смотрит. Лицо, как и у Хранителя, не фиксировалось, но взгляд — да.
— Моя обычная жизнь, — тихо сказал я. — Никаких мостов. Никакой Тиши. Никаких Погасших. Ни цен за вход. Просто работа, пара привычек, редкие поездки к морю. Кто-то, возможно, рядом. Или никто. Но тихо.
Никто не ответил. Даже он.
Я вдруг понял, что не чувствую к ему ненависти, ревности или зависти. Только странную жалость. Не к нему — к тому, что мне пришлось его потерять, чтобы оказаться здесь.
— Этого не будет, — сказал я.
Внутри будто что-то лопнуло. Тонкая плёнка, натянутая между мной и миром. Фигура дрогнула, стала прозрачной и растворилась, как дым.
На секунду мне показалось, что я падаю. Не телом — тем, что глубже. Будто меня выдернули из сети, где я был привязан к тысяче вариантов, и оставили только на одном крюке.
Я опёрся рукой о край конструкции.
Тёмный подошёл ближе — на расстояние, которое раньше всегда держал.
— Больно? — спросил он.
— Привычно, — ответил я. Голос прозвучал хрипло. — Просто каждый раз чуть громче.
Хранитель смотрел на меня молча. В этой молчаливой фиксации не было ни жалости, ни одобрения. Только констатация.
— Ты сделал ещё один шаг, — сказал он наконец. — Не самый большой, но важный. Чем дальше ты идёшь, тем меньше у тебя запасных выходов. Но тем устойчивее становится дорога под ногами.
— Сомнительная мотивация, — сказал я. — «Чем меньше жизней у тебя осталось, тем увереннее ты идёшь по одной».
— Других у нас для вас нет, — ответил он. — Вы сами построили этот город. Мы только проводим экскурсии.
Мы какое-то время стояли в молчании.
Я огляделся. На площади были другие конструкции — не только мои. Вдали виднелись ещё башни-силуэты, другие формы, другие плоскости. Каждая — узор чьих-то несостоявшихся жизней. Город был огромным. И, судя по плотности, переполненным.
— Если здесь все наши непрожитые жизни, — тихо сказал я, — то чем дальше, тем больше он становится. И тем тяжелее держать его на весу.
— Именно, — сказал Хранитель. — И чем больше людей застревает между выборами, тем активнее Город влияет на реальность. Погасшие — его эмиссары. Мосты — их дороги. Трещины — их попытки прорваться.
— И вы надеетесь, что я… что? — спросил я. — Смогу быть крестиком на этой карте? Прижать город обратно?
— Мы надеемся только на одно, — сказал Хранитель. — Что ты не убежишь на середине дороги.
— Не самый вдохновляющий мотиватор, — сказал я. — Но… я и так уже слишком далеко зашёл.
Я посмотрел на свою конструкцию в последний раз. На мгновение мне показалось, что один из силуэтов в самом центре шевельнулся. Очень слабо, но различимо.
Я.
Настоящий.
Тот, кто идёт сейчас.
Та линия, по которой я всё ещё шагаю.
Она была не самой яркой — но и не тусклой. Просто устойчивой. Я зацепился за это ощущение.
— Ладно, — сказал я. — Я всё понял. Вы показали, напугали, загнали в угол, обрисовали масштабы. Что дальше?
— Дальше ты вернёшься, — сказал Хранитель. — И будешь жить. Пока можешь. А когда возникнет следующий узел — мы снова придём.
— Вдохновляюще, — сказал я. — А можно хотя бы одно обещание?
— Зависящее от нас — возможно, — ответил он.
— Не давайте мне больше смотреть на мои жизни, — сказал я. — Пока я сам этого не попрошу.
Хранитель кивнул.
— Это разумный запрос.
— А ты? — обратился я к Тёмному. — У тебя тоже есть такая конструкция?
— Была, — сказал он. — Когда-то. Но я слишком долго стоял на мостах. В какой-то момент все линии кончились. Осталось только это.
— И как оно? — спросил я. — Без вариантов?
Он молчал чуть дольше, чем обычно.
— Тише, — сказал он. — Но не спокойнее.
Я кивнул.
— Тогда мне есть ради чего ещё немного держаться за свои варианты, — сказал я.
Мы вернулись к платформе. Автобус уже ждал. Всё такой же чистый, пустой, с тёмными окнами.
— Ещё успеешь пожалеть и об этом заходе, — сказал Тёмный, когда мы поднимались по ступенькам.
— Умеешь успокоить, — ответил я.
— Я не успокаиваю, — напомнил он. — Я предупреждаю.
Автобус тронулся. Город начал исчезать за окнами — не как реальный, а как система координат, которую аккуратно складывают обратно. Конструкция с моими жизнями стала линией, потом точкой, потом её не стало.
Пустота внутри не исчезла. Но к ней добавилось кое-что ещё. Чувство, что из всех этих тысяч вариантов я по-прежнему иду по одному. И что, нравится мне это или нет, этот один всё ещё мой.
Когда двери открылись, я снова оказался на нашей остановке. Та же урна, те же кривые скамейки, те же столбы с объявлениями. Люди вокруг — живые. На этот раз я долго всматривался в их лица. В каждом — небольшие тени. Но не Погасших. Просто усталость, недосказанность, маленькие «потом».
— Ну здравствуй, единственная текущая жизнь, — сказал я себе под нос.
Тёмного рядом не было. Хранителя — тем более. Я шёл к дому один. На подъездной двери висело объявление о плановом отключении воды. На лавочке у подъезда сидела тётя Зина, листала телефон. Марик лежал рядом, спокойно. В её глазах было всё та же усталость — но поверх неё появилась какая-то новая, маленькая решимость.
Она посмотрела на меня и кивнула.
— Позвонила, — сказала она, даже не поздоровавшись. — Сыну. Поспорили, поревели, вроде как… поговорили. А ты говорил: “не смотри туда, не смотри”. Может, и правда зря столько лет не смотрела.
Я усмехнулся.
— Значит, не зря.
— Не зря, не зря, — фыркнула она. — Жить всё равно придётся. С этим своим «как есть».
Я поднялся к себе.
В квартире было тихо. Лампа-облако в комнате Леры по-прежнему не горела. Календарь на стене показывал правильную дату. Никаких мостов, никаких дверей, никаких голосов.
Только я. Одна линия.
Я сел на кровать, провёл ладонью по покрывалу и сказал в пустоту:
— Лер, если ты там где-то смотришь на это со своей полки… знай: твой брат официально стал оптом дешевле, но штучно — подороже.
Ответом была тишина. Но в ней не было той липкой пустоты, что была утром. Скорее, ощущение, что где-то в глубине города, которого никто не видит, чуть-чуть поменялась конфигурация.
Город Нереализованных Жизней жил своей жизнью. Плотный, забитый, тяжёлый. Я не мог его спасти. Но мог хотя бы перестать делать вид, что его нет.
А это, как я уже понял, в нашей вселенной — тоже выбор. И тоже цена.