Возвращалась я тогда из командировки, из другого города, уставшая, но довольная. Поезд мерно стучал колесами, за окном проносились сонные деревушки, а я уже мысленно была дома. В своей маленькой, но такой уютной однокомнатной квартире, которую я купила год назад и в которую вложила всю свою душу. Каждая подушка на диване, каждая рамка с фотографией на стене, каждая чашка на кухне была выбрана с любовью. Это было мое гнездо, моя крепость. Место, где я наконец-то почувствовала себя в безопасности после тяжелого разрыва со Стасом.
Мы расстались три месяца назад. Расстались плохо, скомканно. Он долго не хотел съезжать, говорил, что ему некуда идти, что я выгоняю его на улицу. Хотя у него была мать, Тамара Петровна, которая жила в просторной двухкомнатной квартире и души в своем сыночке не чаяла. Внешне она была само радушие. Всегда называла меня «Анечкой», при встрече обнимала так крепко, что кости трещали, и постоянно причитала, какой у нее замечательный сын и как мне с ним повезло. Ага, повезло, — думала я каждый раз, когда находила в его телефоне очередную переписку с какой-нибудь девицей или когда он в очередной раз «забывал» заплатить свою часть за квартиру.
Последней каплей стало то, что он взял крупную сумму из моих сбережений, которые я откладывала на отпуск, и потратил на какую-то очередную свою «гениальную» бизнес-идею, которая, разумеется, прогорела. Когда я потребовала объяснений, он посмотрел на меня своими честными голубыми глазами и сказал: «Ну мы же семья, деньги общие». В тот вечер я собрала его вещи в два больших мусорных мешка и выставила за дверь. Он кричал, угрожал, потом плакал. Звонила его мать, умоляла «не губить мальчика», говорила, что я жестокая и бессердечная. Я молча выслушала и заблокировала их обоих. Первую неделю было тяжело, пусто и как-то гадко на душе. А потом пришло облегчение. Словно я скинула с плеч тяжеленный мешок с камнями. Я наконец-то начала дышать.
И вот теперь, возвращаясь домой, я предвкушала тишину. Горячую ванну. Чашку чая с ромашкой. Никаких чужих носков под диваном, никакой громкой музыки по ночам. Только я и мой покой. Я вошла в подъезд, поднялась на свой третий этаж, предвкушая, как сейчас щелкнет замок и я окажусь в своем маленьком раю. Вставила ключ в скважину… и замерла. Дверь была не заперта. Она была просто прикрыта. У меня внутри все похолодело. Я никогда не оставляла дверь открытой. Никогда.
Может, я торопилась в прошлый раз и забыла? Нет. Не может быть. Я проверяю замок дважды, дергаю ручку, это уже привычка, доведенная до автоматизма.
Я осторожно толкнула дверь. Она бесшумно открылась. В квартире было тихо. Слишком тихо. Сердце колотилось где-то в горле. Я медленно вошла в прихожую, скинула туфли, стараясь не производить ни звука. С первого взгляда все было на своих местах. Пальто на вешалке, зеркало, тумбочка для обуви. Но что-то было не так. Воздух. Он был чужой. Пахло чем-то приторно-сладким, до боли знакомым. Духи Тамары Петровны. Дешевые, цветочные, от которых у меня всегда начинала болеть голова.
Я прошла в комнату. На ковре, прямо посреди комнаты, виднелись грязные следы от ботинок. Не мои. Я всегда разуваюсь в прихожей. Диван был сдвинут. Подушки, которые я так аккуратно раскладывала утром перед отъездом, валялись на полу. Я заглянула на кухню. Пусто. Но чувство тревоги не отпускало. Оно росло, как снежный ком. Я подошла к столу, где обычно стоял мой ноутбук. Его не было. Может, я брала его с собой? — пронеслась паническая мысль. Я лихорадочно потрогала свою дорожную сумку. Нет, он всегда лежал на столе. Я не брала его.
Я снова вернулась в комнату. Взгляд упал на стену, где висел большой плазменный телевизор, моя гордость, на который я копила полгода. Его тоже не было. На стене сиротливо торчал кронштейн и болтались провода. В этот момент до меня начало доходить. Это не просто беспорядок. У меня в квартире кто-то был. И не просто был, а что-то выносил. В голове не укладывалось. Неужели ограбление? Но дверь не взломана… А потом я вспомнила про ключ. У Стаса оставался его экземпляр. Я несколько раз просила его вернуть, но он все время отнекивался, говорил, что потерял, что поищет.
Неужели он? Неужели дошел до такого?
Я начала лихорадочно осматривать квартиру. Пропал не только ноутбук и телевизор. Исчезла моя почти новая микроволновка, которую мне подарили на день рождения родители. Пропал блендер и даже электрический чайник. То есть забирали технику. Крупную и не очень. Ту, которую легко можно продать. Я села на диван, пытаясь осознать происходящее. Дыхание перехватило от смеси ярости и обиды. Это была не просто кража. Это было осквернение. Они вломились в мой дом, в мое личное пространство, ходили тут в грязной обуви, рылись в моих вещах…
Я схватила телефон, чтобы позвонить в полицию. Пальцы дрожали и не попадали по экрану. И тут я заметила еще кое-что. На маленьком столике у дивана, где обычно лежали пульты и журналы, стояла пустая чашка. Кофейная. А рядом, на блюдце, лежал фантик от конфеты. Той самой дешевой карамели, которой Тамара Петровна всегда набивала свои карманы. Она распивала здесь кофе. В моей квартире. Пока ее сын выносил мои вещи. Картина стала предельно ясной и от этого еще более омерзительной.
Мне стало так противно, что захотелось вымыть всю квартиру с хлоркой. Но внезапная мысль остановила меня. А что если они вернутся? Что если они вынесли не все и планировали еще один заход? Эта мысль была дикой, но что-то мне подсказывало, что от этих людей можно ожидать чего угодно. Вместо того чтобы звонить в полицию, я решила подождать. Я выключила свет во всей квартире, села в кресло в самом темном углу комнаты, так, чтобы меня не было видно из прихожей, и затаилась. Сердце стучало так громко, что, казалось, его стук слышен на лестничной клетке. Я не знала, сколько я так просижу. Час, два, всю ночь. Но я должна была их увидеть.
Прошло, наверное, около часа. За это время я тысячу раз пожалела о своем решении. Какая же я дура. Надо было сразу звонить в полицию. А если они не одни? А если они мне что-то сделают? Но упрямство и ярость были сильнее страха. И тут я услышала. Тихое шуршание у входной двери. Затем щелчок замка. Кто-то очень тихо, стараясь не шуметь, вставлял ключ. Дверь медленно приоткрылась. Я замерла, вжавшись в кресло. В проеме показалась сначала голова Тамары Петровны. Она опасливо оглядела прихожую.
— Тихо вроде, — прошептала она кому-то за дверью. — Поехали, давай быстрее, пока она с работы не вернулась.
И следом за ней в квартиру протиснулся Стас. В руках у него были две большие пустые хозяйственные сумки. У меня в груди все закипело. Они вернулись! Вернулись, чтобы забрать остатки.
Они прошли в комнату, не включая свет. Лунный свет, падавший из окна, тускло освещал их силуэты.
— Так, давай пылесос и утюг. И посмотри на кухне, там кофемашина вроде хорошая, — деловито скомандовала Тамара Петровна.
Стас кивнул и направился к шкафу, где стоял пылесос.
Я медленно поднялась с кресла. Адреналин ударил в голову. Страх полностью испарился, осталась только ледяная, звенящая ярость.
— Ищете что-то? — спросила я громко и отчетливо.
Они оба замерли на месте, как статуи. А потом медленно обернулись. В полумраке я видела, как расширились их глаза. Тамара Петровна издала какой-то писк, похожий на мышиный. Стас выронил сумки.
— Аня? — пролепетал он. — А ты… ты что тут делаешь? Ты же… должна быть на работе.
— Я дома, Стас, — ответила я, делая шаг им навстречу. — В своем доме. А вот что вы тут делаете, мне бы очень хотелось узнать.
— Анечка, деточка, ты не так все поняла! — затараторила Тамара Петровна, приходя в себя. — Мы просто… Стасик решил забрать свои вещи! Мы же тебе не чужие люди!
— Свои вещи? — я обвела рукой пустую стену. — Телевизор — это его вещь? Микроволновка, которую мне подарили родители, — это тоже его вещь? Вы что творите, совсем совесть потеряли?
— Ты сама его выгнала! — вдруг взвилась она. — Оставила парня без ничего! Он в эту квартиру тоже вкладывался!
Вкладывался? Тем, что съедал мою еду и жил за мой счет?
— Не смейте так говорить! — крикнула я. — Вы воры! Обычные воры!
Я шагнула к Стасу. Он попятился. Я не собиралась его бить, я просто хотела выгнать их, чтобы они больше никогда не появлялись в моей жизни. Я схватила его за рукав куртки.
— Убирайтесь отсюда! Оба!
И тут произошло то, чего я совсем не ожидала. Тамара Петровна с визгом бросилась между нами. Она вцепилась мне в волосы и начала кричать диким голосом:
— Помогите! Убивают! Сыночка моего калечит!
Стас, воспользовавшись моментом, отпихнул меня. Я потеряла равновесие и ударилась плечом о косяк двери. Боль была несильной, но резкой. А они, не сговариваясь, рванули к выходу.
— Ты за это ответишь! — крикнул Стас уже с лестничной площадки. — Мы сейчас же едем в полицию! Снимать побои! Ты на меня руку подняла!
— Она меня толкала! У меня сердце прихватило! — вторила ему мать.
Их шаги быстро застучали по лестнице и стихли. Я осталась стоять посреди разгромленной комнаты, в полной тишине. Руки тряслись. В голове был полный сумбур. Побои? Они собираются заявить на меня в полицию? За то, что я застала их за кражей в собственной квартире? Это был какой-то театр абсурда. Я опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. Слезы ярости и бессилия покатились по щекам. Они не просто обокрали меня. Они пытались выставить меня виноватой.
Я просидела так минут десять, пытаясь прийти в себя. Потом медленно поднялась. Первым делом я подошла к двери и заперла ее на все замки. А потом мой взгляд упал на книжную полку. На самый верх, в уголок, за стопку старых журналов. Там стояла она. Маленькая, неприметная. Камера видеонаблюдения, которую я установила всего месяц назад, после того как какой-то хулиган разрисовал соседскую дверь. Я купила ее для спокойствия, настроила запись на облачное хранилище и, честно говоря, почти забыла о ее существовании.
У меня бешено заколотилось сердце. Я схватила телефон, дрожащими пальцами открыла приложение. И вот оно. Запись. Я нажала на воспроизведение. Четкая картинка. Вот они входят. Вот шепчутся. Вот Стас берет сумки. Вот я выхожу из тени. Слышен каждый звук, каждое слово. Их ложь, мои обвинения. И самое главное — момент, когда Тамара Петровна сама на меня кидается, а Стас меня отталкивает. Все было записано.
И тут зазвонил мой телефон. Неизвестный номер. Я взяла трубку.
— Анна Викторовна? — спросил строгий мужской голос. — Старший лейтенант Петренко. К нам тут поступило заявление о нанесении побоев от граждан Станислава Игоревича и Тамары Петровны. Они утверждают, что вы на них напали. Вам нужно будет подъехать в отделение для дачи показаний.
У меня внутри все перевернулось. Они действительно это сделали. Быстро.
— Да, я сейчас приеду, — ответила я на удивление спокойным голосом. — Только у меня тоже будет заявление. Встречное. О попытке кражи.
На том конце провода наступила короткая пауза.
— Хорошо. Ждем вас, — сказал лейтенант и повесил трубку.
Я приехала в отделение полиции минут через сорок. В коридоре, на скамейке, сидели они. Стас и его матушка. У Тамары Петровны был вид умирающего лебедя, она держалась за сердце и картинно охала. У Стаса на лице была написана праведная обида. Увидев меня, они оба скривились.
— Вот она! Эта преступница! — зашипела Тамара Петровна.
Меня вызвали в кабинет. За столом сидел тот самый лейтенант Петренко, мужчина лет сорока с уставшими глазами. Он попросил меня рассказать, что произошло. Я спокойно, без лишних эмоций, изложила все как было. Начиная с моего возвращения и заканчивая их бегством.
— Они утверждают обратное, — сказал лейтенант, постукивая ручкой по столу. — Говорят, пришли забрать оставшиеся вещи по договоренности, а вы на них набросились в невменяемом состоянии. Мать утверждает, что вы ее толкнули, а сын — что вы его ударили.
— Это ложь, — спокойно сказала я. — И у меня есть доказательства.
Я достала телефон и открыла видео. Лейтенант молча взял у меня телефон и стал смотреть. Я видела, как по мере просмотра его брови поползли вверх. Когда видео закончилось, он отложил телефон и посмотрел на меня совершенно другим взглядом.
— Что ж, — сказал он медленно. — Это в корне меняет дело.
Он нажал какую-то кнопку на селекторе.
— Пригласите ко мне в кабинет Игнатова и его мать.
Через минуту дверь открылась, и они вошли в кабинет. Увидев меня, Стас самодовольно ухмыльнулся.
— Ну что, написала свою сказку? — процедил он.
— Гражданин Игнатов, — строго сказал лейтенант, поднимаясь из-за стола. — Вы утверждаете, что Анна Викторовна на вас напала?
— Да! И на мою маму тоже! Она пожилой человек! — с пафосом заявил Стас.
Лейтенант молча развернул к ним мой телефон и снова нажал на воспроизведение. Я видела, как менялись их лица. Самодовольная ухмылка Стаса сползла, сменившись растерянностью, а затем и откровенным страхом. Тамара Петровна сначала открыла рот, потом закрыла, ее лицо стало пунцовым. Они смотрели на экран как завороженные, на самих себя, суетящихся в моей квартире, на свои лживые слова, на свою неуклюжую агрессию.
Когда видео закончилось, в кабинете повисла звенящая тишина.
— Ну и что это такое? — наконец выдавила Тамара Петровна дрожащим голосом. — Это… это монтаж! Она все подстроила!
— Мама, молчи, — прошипел Стас, дернув ее за рукав. Он был бледен как полотно.
— Да, кстати, гражданин Игнатов, — продолжил лейтенант, не обращая внимания на ее вопли. — А вы не знаете, почему вас разыскивает восьмое отделение нашего города? Тут на вас заявление есть. От гражданки Сидоровой. Очень похожая история. Тоже зашли за «своими вещами» после расставания. Только там камеры не было.
Это был новый удар. Я смотрела на Стаса и видела, как его мир рушится прямо на глазах. Оказывается, я была не первой. Его отработанная схема дала сбой. Тамара Петровна смотрела то на сына, то на лейтенанта, и, кажется, до нее тоже начало доходить, что их маленький спектакль провалился с оглушительным треском. Их блестящий план обернулся против них самих.
Я написала заявление о попытке кражи со взломом и незаконном проникновении в жилище. Пока я писала, их допрашивали уже в другом кабинете. Я слышала приглушенные крики Тамары Петровны, которая теперь обвиняла во всем меня, говорила, что я специально соблазнила и спровоцировала ее невинного мальчика. Это было даже не смешно.
Когда я уходила из отделения, на улице уже стемнело. Воздух был свежим и прохладным. Я шла домой и впервые за последние несколько часов почувствовала не ярость и не обиду, а какое-то странное, холодное опустошение, смешанное с облегчением. Вся эта грязь, вся эта ложь, в которой я жила последний год, наконец-то вылезла наружу. Это было больно, как вскрывать старый нарыв, но необходимо.
Вернувшись в свою квартиру, я первым делом распахнула все окна, впуская ночную прохладу. Запах духов Тамары Петровны еще витал в воздухе. Я собрала в мусорный мешок чашку, из которой она пила, блюдце с фантиком, все, к чему они прикасались. Потом взяла ведро с водой, добавила туда побольше чистящего средства и начала мыть полы. Я терла доски, смывая чужие грязные следы, и с каждым движением швабры мне становилось легче. Я отмывала не просто пол, я отмывала свою жизнь от этих людей. Я вымыла всю квартиру до блеска, и впервые за долгое время смогла дышать полной грудью в своем собственном доме.