У нас не столь часто бывают снежные дни... помню, что в 24-ом году был в двадцатых числах декабря снегопад - я как раз улетала в Омск, откуда он к нам и пришёл словно... хотя, конечно, циклоны к нам чаще идут из Новосибирска и Красноярска. Омск всё же южнее и дальше... Ну и... больше снегопадов не было. В марте-апреле - да. А зимой... раза два так снег нападает - и ладно. И хватит. И вкусно. И точка.
Аллея вдоль ограды парка:
И в кружеве этом, сродни звезде,
сверкая, скованная морозом,
инеем, в серебре,
опушившем перья, птица плывет в зенит,
в ультрамарин. Мы видим в бинокль отсюда
перл, сверкающую деталь.
Мы слышим: что-то вверху звенит,
как разбивающаяся посуда,
как фамильный хрусталь,
чьи осколки, однако, не ранят, но
тают в ладони.
<...>
И, ловя их пальцами, детвора
выбегает на улицу в пестрых куртках
и кричит по-английски: «Зима, зима!»
Иосиф Бродский
Просто какие-то кадры, которые показались мне удачными. Рандомные, - как сейчас принято говорить (никуда от англицизмов нам не деться...):
Вид на бывший завод карданных валов (он сильно изменился, согласна):
Да, в голове крутились разные песни, ибо снегопад то стихал, то усиливался, сгущались сумерки... но в начале моей вчерашней прогулки, конечно, на память приходил Илья Калинников (пусть будет Земля ему пухом! - снежным):
Слушай, там, далеко-далеко, есть земля.
Там Новый Год, ты не поверишь,
Там Новый Год два раза в год, вот.
Там снег, там столько снега,
Что, если б я там не был сам,
Я б не поверил, что бывает столько снега,
Что земля не видит неба,
И звёздам не видать с вершин,
Как посреди огней вечерних и гудков машин
Мчится тихий огонёк моей души...
Тихо-тихо-тихо! Там Нью-Йорк говорит с Москвой:
Москва, Москва, забери меня домой!
Долгою упрямою строкой бежит дорога подо мной,
Ещё чуть-чуть, и распрощаемся с землёй!
А ей клянётся, что вернётся:
Совру так с места не сойду!
Врёт… сойдёт…
... Посреди огней вечерних и гудков машин
Мчится огонёк моей души...
Ну, а этот кадр - просто олицетворение эпохи:
Моей:
Ну и как без иркутского модернизма?.. если всмотреться, то можно увидеть уютное окно с абажуром:
Голландский дом, а на заднем плане виден шпиль пожарной каланчи на Марата/Луговой:
Во дворе:
"Огни сияют, музыка липнет, вытекая отовсюду. Через пару дней родится младенец Христос. Значит ли это, что сейчас его нет с нами, как перед Пасхой? Значит ли это, что он оставил нас в самую темную, самую угрюмую, самую коммерческую, самую безнадежную неделю года? Значит ли это, что не к кому обратиться в сердце своем, некого спросить, как быть? Разбирайся сама? Тут неподалеку от городка есть русский монастырь. Конечно, монахи там – угрюмые буки, как и положено. Но, может, съездить к ним и посоветоваться? Вдруг среди них найдется человек со странным, зрячим сердцем? Спросить его: это что, грех, – убивать, затаптывать в себе любовь? Но метель замела малые дороги, и до монастыря в такую погоду не добраться. Православной церкви в городке нет. К баптистам идти неохота – у них не храмы, а какие-то кружки самодеятельности при ЖЭКе, там приветствуется честность и ясноглазость, там к тебе выходит румяный дяденька в пиджаке и сияет навстречу: «Здравствуй, сестра! У Господа нашего Иисуса Христа есть великолепный план твоего спасения!..» А план будет заключаться в том, чтобы любить ближнего, то есть, например, с ходу сесть клеить коробочки вместе с юными недолеченными наркоманами из неполных семей… Ну и петь что-нибудь всем коллективом… И выслушивать сестру во Христе – тетку в вязаной кофте, в маниакальной стадии биполярного расстройства, с напором рассказывающую про то, как благодаря ее горячей вере в Спасителя у нее всегда удается печенье на соде с шоколадными кусочками. Всегда. А я вот не хочу любить ближнего. Я хочу его разлюбить. У католиков в церкви куда лучше, таинственней, но сейчас не то время: слишком много там света, и радости, и праздника, и счастливого ожидания, а я не могу, я не хочу радости, мне бы посидеть где-нибудь одной в полутьме среди злых людей, чтобы оледенить сердце. Потому что жизнь есть дым и тень".
Татьяна Толстая "Дым и тень"
Плыла вчера в смутном мареве стужи по дороге, где никаких машин - только фонари. Направо - тьма, налево - тьма, только серая лента подмороженного асфальта тускло поблёскивает впереди в подслеповатом свете.
Улицы пусты, ни машин, ни людей... такое чувство, что войска поспешно оставили город, а люди укрылись в домах: авось пронесёт...
Если хотите, чтобы кто-то сделал вашу жизнь яркой - подружитесь со мной. Нет, я совершенно серьёзно. Вчера я должна была в одном приличном доме готовить роллы и забыла рыбу. Хозяева любезно засолили рыбу за два часа до Нового года, дали мне недозрелый авокадо, а я любезно недоварила рис в непривычной кастрюле.После выяснилось, что я позабыла ещё и имбирь. И васаби. Когда я полезла в пакеты шуршать кринолинами и блузками, то... выяснила, что забыла корсаж на шнуровке, а вместо него торопливо прихватила из ящика летний топик со шнурками... в результате, он был (кстати, впервые в жизни - как это часто у меня и бывает) надет на средневековую блузку и... оказался ничуть не хуже.
Как вы понимаете, шляпку и туфли я не забыла.
Всё выглядит странно - "и если через сотни лет придёт отряд откапывать наш город", то они найдут занесённые снегом остовы автомобилей, груды стекла, бетона, брёвен, обгорелых балок, немного резного деревянного кружева и много упаковочной бумаги из "Карса" или "Томата" (для несведущих: магазины подарков), они найдут не только пушнину, золото и сотовую связь, но и запрятанные и заныканные мандарины - их следует приносить под полой шубы и дарить капризным девушкам, как в рассказе О'Генри (там были персики, но, право, кто ест персики зимой?), даже на городских окраинах, в старых гастрономах, где торгуют готовым платьем, стиральным порошком, мясом, рыбой и кошачьим кормом, продают авокадо и, если повезёт, чуть подрумяненное с одного боку манго (в этом месте полагается кричать "бинго"? - как-то так).
Они найдут покосившиеся столбы с обрывками глянцевых афиш, чугунные ограды с идеологической символикой, занесённые снегом щиты с беззастенчивой рекламой; найдут растрёпанные и немодные книги, кипы ненужных неоцифрованных бумаг, они не найдут фамильных пистолетов, алмазных подвесок (разве, что пыльно-хрустальных), не найдут ни фамильных драгоценностей, ни царских денег, ни золота Колчака...
Вся наша жизнь — игра в почтовый ящик,
в котором ищешь-ищешь — и обрящешь
сухой листок и телефонный счет…
И долго слушаешь, как сердцем кровь идет.
Вера Павлова
Но они найдут вполне себе сносную улицу с магазинами, недурную иллюминацию, всеобщую электрификацию - взамен деревьев полагается ставить два-три фонаря на метр, улицу с машинами, оградами, огородами, улицу с кофейнями, парки с могилами, тёмными аллеями - такими милыми.
И с каких-то неведомых пор я предпочитаю стоять даже не на берегу реки, а на берегу стальной реки рельс Транссиба, связующих наш город с остальными - только в две стороны. И эти мучительно тянущиеся, немыслимые, стальные реки несут на себе потоки людские, в отличие от вод, которые - только небесные и... божьи? - ах, нет... ещё они несут свет - электричество идёт через воду - я в этом, правда, не разбираюсь, но точно знаю. Словом, потоки божьи - руками человечьими ("спасибо за воду, спасибо за свет, спасибо природе, а бога нет").
И, проезжая в громыхании черноты и тьмы мимо каких-то богом забытых станционных домиков, ты понимаешь, что всё живёт и дышит - но уже почти совсем умирает, потому что ни красные, ни белые, ни зелёные, а только настоящие в то виноваты. Те же - прошли, проскакали, пронеслись, проехали, проплыли и... пропали как не были.
Настоящее вытесняет стремительно, с позиций целого мира и света. Но мне всё хочется пронести кусочек выцветшей фотографии, уцелевшей мушки под сеткой вуалетки, перышка птички, запаха неглубокой речки, запаха серной спички от запалённой свечки.
Пронести мимо, как тот запрятанный в рукав оранжевый мандарин (не свети мандарином, не выдай!), замирая от страха и ужаса на границе тьмы, чтобы с победным чувством вручить его под светлой ёлкой.
И чтобы метель выла, как в километрах кинолет (именно) о здешних местах, где мы все так удачно схоронились, но чуточку очерствели и обветрились, чтобы сугробы были высотой с человеческий рост, чтобы под каблуком обязательно - хруст, чтобы в яслях - по младенцу, во дворах - по колодцу, на каждую крышу да серебряное копытце, в каждую лужу по звездочке размером с блюдце...
Чтобы все сошлись и примирились - нашли себе место по вкусу, запаху, цвету, слуху и духу. Чтобы впредь ни один поезд не мог нас пролететь, чтобы не дай Бог нам от него не отстать, нам на него поспеть. Чтобы было кому за нас платить, плакать, претерпевать и преуспеть, а мы так - погулять вышли:
"Странная вещь любовь, у нее тысяча лиц. Можно любить что угодно и кого угодно; однажды я любила браслет в витрине магазина, слишком дорогой, чтобы я могла его себе позволить: в конце концов, у меня была семья, дети, я тяжко работала, сжигая свой мозг, чтобы заработать на квартиру, на университетское образование для детей, мне нужно было отложить на болезни, на старость, на больницу для мамы, на внезапный несчастный случай. Мне нельзя было покупать браслет, я его и не купила, но я любила его, я думала о нем, засыпая; я тосковала о нем и плакала. Потом прошло. Он разжал свои клещи, сжимавшие мне сердце, он смилостивился и отпустил. Какая разница, кто он был? Он мог был человеком, зверем, вещью, облаком в небе, книгой, строчкой чужих стихов, южным ветром, рвущим степную траву, эпизодом из моего сна, улицей чужого города, заворачивающей за угол в медовом свете заходящего солнца, улыбкой прохожего, парусом на синей волне, весенним вечером, грушевым деревом, обрывком мелодии из чужого, случайного окна. Я вот никогда не любила водопады, или туфли на каблуках, или женщину, или танец, или надписи, или часы, или монеты, но я знаю, что есть те, кто это любит и оглушен этой любовью, и я понимаю их. Может быть, я еще полюблю что-то из этого, – как знать, ведь это случается внезапно, без предупреждения, и накрывает тебя сразу и с головой. Вот и Эрик был таким предметом моей неотвязной и необъяснимой любви. Надо было как-то избавиться от нее. Как-то преодолеть".
Татьяна Толстая "Дым и тень"
Ну, а напоследок - самый таинственный кадр улицы, по которой мы недавно с вами бродили в невыносимо ярком, почти мартовском свете, в слякоти, которая была просто в сопли... но теперь-то сердце моё успокоилось, ибо пришла темнота... Господи, хорошо-то как!..