— Молодец! — раздался голос классной руководительницы из зрительного зала, когда последний протяжный звук струны растворился в воздухе.
Актовый зал наполнился громкими аплодисментами, и Миша наслаждался ими, будто они предназначались лишь ему одному. В постановке пятого «А» класса ему досталась самая значимая, как он считал, роль — роль барда, играющего грустную мелодию на гитаре в эпилоге пьесы «Ромео и Джульетта», бережно адаптированной Натальей Викторовной — режиссёром сего действа.
Миша действительно превзошёл себя: своим звонким голосом он продекламировал стихотворение, написанное каким-то советским автором, имя которого мальчик иногда вспоминал, но каждый раз забывал через пять минут после репетиции. Ну а гитара… её мелодия ложилась в такт его голосу и придавала выступлению ту самую драматичную ноту в финале. Да, в его классе были певцы и гитаристы получше (у одного из них он и одолжил инструмент), но Мишина уверенность в себе гораздо больше импонировала педагогам.
Все эти главные роли ему не нужны, рассуждал Миша, пусть они достаются агрессивным и сияющим ребятам. Всё равно их актёрская игра незаметна с бархатных кресел. Его устраивал тот расклад, который подарили ему учителя. Его выступление — самое лучшее, что могло произойти сегодня. Вкус торжества заслонял страшную горечь, что таилась внутри пятиклассника.
Позавчера он принёс родителям очередную тройку. За домашнюю работу он получил двойку, но утаил от матери этот неприятный факт.
На следующий день, когда Миша лёг спать с матерью в одной комнате, на матрасе, он тихо застонал. Плохая оценка съедала его изнутри. Размышления о том, какие именно ошибки он допустил в работе, мучили его всегда, и неважно, что выше четвёрки за эти полгода он так и не смог прыгнуть. Математика давалась ему со скрипом, хотя он искренне старался… Но какой в этом толк, если списавший у отличницы двоечник-хулиган получил три, а друг-прогульщик всё ту же двойку, не приложив ни единого усилия? Уже дремлющая мама проснулась, поглядела на красное от слёз лицо сына и включила настольную лампу. Пришлось признаться.
Следующий день у мамы Оксаны был испорчен. Весь рабочий день переживания из-за неуспеваемости сына терзали её не меньше, чем Мишу. Вернувшись домой, она не сказала ему ни слова, ведь тот, по мнению Оксаны, попросту был не достоин её внимания сегодня. Не достоин тем, что причинил ей ноющую душевную боль на целые сутки.
Когда представление закончилось, все актёры школьного театра спустились со сцены и побежали к родителям. Мише же не оставалось ничего иного, кроме как подойти к Наталье Викторовне и слушать наставления по поводу его явных актёрских способностей, плохих оценок и будущего в целом.
Отец не пришёл на выступление, так как находился в командировке, мама же попросту не посещала школу сына. Так было заведено в их семье. Представлять ребёнка в школе должен был человек мужественный, статный — публичное лицо семьи. Конечно, мог выручить и дед: он своей основательностью и традиционализмом уже однажды сумел произвести приятное впечатление на учителей и сформировать положительный имидж их семьи. Но гораздо важнее было вызвать симпатию, а не просто уважение.
Ещё в начальной школе это помогало счастливо избегать участия в каком-нибудь субботнике. Какая одинокая женщина готова пренебречь обществом красивого, успешного мужчины? И если в личном разговоре он обаятельно просил «освобождения» для своего сына, редкая учительница могла отказать. Неплохим «подкупом» мог служить и подарок для класса: новый стеллаж или покупка учебников. Чистый меркантилизм в обёртке доброты — и ты сторгуешься с кем угодно.
Михаил Александрович — а именно так называл школьника отец — хоть и не блистал в учёбе, зато обладал некоторой харизмой, поэтому учителя и наградили его ролью барда в прошедшем спектакле. Слов немного, зато престижно. Но Миша быстро зазнался, из-за чего столкнулся с неодобрением одноклассников, которые даже сколотили коалицию против «вольного гитариста». Они уговаривали классного руководителя передать роль кому-то другому, но та отказалась.
Затем выступил параллельный класс. Под вечер всем выдали символические награды в виде грамот, и Миша был удостоен звания «Лучший музыкант». Титул «Лучшего певца» отдали девочке, которая постоянно выступала на подобных праздниках. А вот для Миши это был первый опыт, и после недолгого разговора с режиссёром школьного театра он задумался о продолжении своей звёздной карьеры. Он давно мечтал исполнить на сцене песню какого-нибудь современного зарубежного автора.
Когда все стали разъезжаться, отец Саши, школьного друга Миши, предложил подвезти его. Но мальчик отказался, зная, что им совсем в другую сторону.
Дом «начинающего актёра» находился неподалёку. За пятнадцать минут неспешным шагом можно было добраться до родной двадцатипятиэтажки, хорошо видной с западной стороны школы. У этой новостройки был лишь один минус — полное отсутствие инфраструктуры: ни магазинов, ни нормальных дорог, ни детских садов. Вся округа была застроена гаражами и ветхими деревянными домишками. Школа казалась единственным оплотом цивилизации. Сюда стекались ученики и из новых высоток, и из старого частного сектора, оставшегося ещё с советских времён.
Добраться до дома можно было двумя путями. Первый, «безопасный» — в обход, по дороге, ведущей к широкой улице Кирова. Оттуда нужно повернуть налево, на Фрунзе, и уже дворами выйти к подъезду. Этот крюк занимал минут сорок, к тому же часть улицы Фрунзе ремонтировали, и приходилось топать по щебёнке.
По школьным правилам, если ребёнка не встречали родители, проводить его обязан был классный руководитель. Мама, видимо, всё ещё дулась на сына, поэтому не приехала, «делегировав» эту обязанность учителю. Уже на выходе из школы Миша всеми правдами и неправдами уговорил Аллу Дмитриевну отпустить его одного. Он знал, что у неё больная нога, и дорога с ней займёт в два раза больше времени. А ему так не терпелось попасть домой, рухнуть на кровать и отдохнуть! Сегодня первым уроком была физкультура, после которой их и отпустили готовиться к постановке. Правая нога Миши ныла: кажется, он потянул её на разминке… Мальчик лелеял мечту о мягкой постели.
Наконец Алла Дмитриевна сдалась, и Миша мигом скрылся из виду. Учительница, конечно, переживала: вечер, холод… Но мальчишка пообещал догнать одноклассников, только что вышедших за ворота. Вчетвером всё-таки безопаснее.
Однако планы у Миши были совсем другие. Те ребята шли через улицу Кирова, а это лишние полчаса пути, да ещё и по грубой щебёнкке. Дорога через гаражи прельщала куда больше: всего каких-то десять минут — и он дома! Глядишь, уже к семи он откроет дверь своим ключом, похвастается грамотой перед мамой, и тогда она точно простит ему все старые обиды!
Через гаражи мальчик ходил нечасто. Лишь иногда, когда родители не удосуживались вовремя его разбудить и он сломя голову нёсся на первый урок, Миша сворачивал с привычной тропы и на скорости пролетал этот неприятный отрезок. Но всё это случалось утром. За гаражами тянулся частный сектор, и местные собаки постоянно выбегали обнюхать или облаять прохожего. Миша ненавидел собак, боялся их до дрожи в коленях. Этот страх тянулся ещё с детства, когда пара дворовых псин покусала его: ему пришлось валяться в пыли, отбиваясь от оскаленных пастей и зовя на помощь. Тогда спасение пришло в лице охранника, отогнавшего зверюг.
Обдумав ещё раз маршрут, он свернул в тёмный проулок. Неудержимая усталость и боль в лодыжке вели его. Может, хоть к вечеру хозяева привязывают своих псов или, по крайней мере, загоняют их домой?
Первые десять метров собак видно не было, и он считал деревья, высаженные вдоль тропинки. Всего их шестьдесят четыре. Миша запомнил это число с прошлой прогулки. Счёт отвлекал от мысли, что в любую секунду откуда ни возьмись могут налететь четвероногие.
Два, четыре, шесть, девять... Кроны деревьев будто шагали в такт с ним, придавая уверенности. Собак по-прежнему не было слышно. В прошлый раз они лаяли где-то на полпути, может, сегодня их и вовсе не будет? Но в конце улицы точно будет одна, привязанная. Цепь у неё длинная, позволяющая с лёгкостью добежать до прохожего. Мальчик прокручивал в голове вопрос: зачем вообще сажать собаку на такую длинную цепь? Наверное, чтобы та могла охранять дорогу, но не сбежала совсем.
Одиннадцать, пятнадцать,двадцать... Ногу дёргало, кололо. Перед репетицией и на переменах они с парнями носились по школьному двору. Он уже успел проклясть всё на свете: кажется, во время этих забегов он неправильно ставил ногу, пытаясь уменьшить боль после физкультуры. После двадцатого дерева ступня будто сама начала подворачиваться и продолжала болеть, словно зажатая в капкане.
На тридцатом дереве боль стала такой сильной, что у Миши невольно полились слёзы. И всё же он благословлял своё решение выбрать этот короткий путь. Если бы он поехал с Сашей, то боль дала бы о себе знать только утром, когда любые отговорки для пропуска школы уже не принимаются. Таково было негласное правило их семьи, которым редко пренебрегали.
Наконец он остановился, чтобы боль немного утихла. Нога пульсировала в такт сердцу. Миша задрал штанину, чтобы осмотреть лодыжку. Кажется, лишь немного опухла и покраснела. Её вид совершенно не вязался с той адской болью, что он испытывал. Он точно её сломал! Ощущение, будто между костей засунули камень. Он вытер слёзы рукавом и шмыгнул носом.
Отдохнув минутку, Миша снова заковылял вперёд. Спустя пять деревьев ему уже приходилось стискивать зубы перед каждым шагом. Вскоре прыжки на одной ноге показались ему более разумным выходом, и Миша поскакал от тополя к тополю, буквально наваливаясь на стволы. Прыгать было тяжело: дорога представляла собой месиво из снега и грязи с участками неровного льда. Он напоминал сам себе резиновую игрушку-пищалку. Прыгать легче, когда помогаешь себе дыханием, и каждый его выдох сопровождался натужным звуком.
Ещё через несколько деревьев понадобилась передышка. Миша вдруг осознал, что сбился со счёта, и снова натужно застонал. В этот момент из подворотни на него гавкнула чёрная псина на короткой цепи. Мальчик вздрогнул. Тут же послышался лай других псов, и он, забыв о травме, рванул на обеих ногах, чтобы не столкнуться со сворой. Каждый шаг словно прошивал иглами ногу от пятки до сердца. Он вдруг коротко, истерически хохотнул и снова перешёл на прыжки, судорожно глотая холодный воздух.
Лай слышался где-то за гаражами. Миша снова вздрогнул, обернулся. Худшее, что могло произойти сейчас, — нападение бродячей стаи. Если они появятся, главное — не бежать. Спокойно и аккуратно идти в своём направлении, не паниковать... Может, обойдётся. А если набросятся — подставить руку. Так учили его «знатоки самообороны», добавляя, что к некоторым людям эти твари относятся особенно злобно без видимых причин. Миша был именно из таких.
Лай переместился Мише за спину. Стиснув связку ключей в кармане, он обернулся и, не увидев преследователей, перешёл на быстрый шаг, стараясь наступать только на пятку. Затем быстро окинул взглядом путь. Впереди справа — гаражи, за ними деревья и ещё одна дорога. Обычно собаки выбегали именно оттуда, но в этот раз всё пошло иначе.
Оглянувшись на лай ещё раз, он увидел четыре или пять оскаленных пастей. Миша инстинктивно сорвался на бег, но тут же споткнулся о корягу, скрытую под грязным рыхлым снегом, рухнул и ударился головой о ледяную кочку. Он судорожно втянул воздух, с ужасом ощутив силу удара. Невольно схватился за голову и тут же попытался встать, но ноги задрожали, и он снова повалился в грязь. Увидев кровь на ладонях, мальчик сразу осознал, что подняться он не в силах.
Кровожадное рявканье стремительно приближалось, а Миша будто проваливался в вязкий туман. Когда один из псов прокусил ботинок, он выкрикнул что-то нечленораздельное и дернул ногой по инерции. Состояние напоминало границу между сном и явью: он отбивался от скалившихся морд так же вяло, как от видений, мешающих уснуть. Большинство собак шарахнулось в стороны, но вожак вцепился в ногу и не отпускал. На краю сознания мелькнула мысль о пакете со сменкой, которым можно было бы отбиться, — разумеется, сегодня он его не взял.
Миша с усилием перевернулся, попытался ударить пса свободной ногой по морде. Тот на секунду отпрянул и тут же вцепился в предплечье. Этот рывок стал сигналом для остальных: стая буквально захлебнулась яростью. Клыки путались в пуховике, который мама с утра всё же сунула ему, несмотря на обиду. Миша тратил последние силы на попытки подняться, но тело уже не слушалось. Пальцы рук затряслись, лицо свело судорогой. Псы всё ленивее, но упорно терзали его, пытаясь перекатывать по грязи, а он оставался лежать.
Весна только начиналась. Миша упирался ладонями в ледяную землю. Пяти минут в мерзлой жиже хватило, чтобы руки онемели. Боль уже не добиралась до пальцев, и он понял, что вот-вот потеряет сознание. Возможно, он уже его потерял. Рычание стихло. Левую ногу обдувал промозглый северный ветер — видимо, пёс разорвал ботинок.
Сколько прошло времени?
Он не мог понять, действительно ли порывы ветра так пронизывают или кости его оголились от плоти. Перед глазами вспыхнула адская картинка: твари преисподней сдирают кожу с его стоп. Двигаться он не мог, кричать — тоже, оставалось только терпеть весь ужас, что навалился на него. После укуса в спину, чуть выше поясницы, боль была такой острой, что перехватывала дыхание. Миша боялся повернуть голову — вдруг правой ноги уже нет. Он заметил лужицу крови, медленно ползущую к его лицу, и тихо захныкал, сам не веря в происходящее. До горла церберы не добрались.
Морфей на мгновение накрыл его тяжёлым одеялом забытья. Но сон тут же подсунул ему то же самое место, тот же холод и тот же ужас — и Миша вновь очнулся в жестокой реальности.
Миша зажмурился и попытался пошевелить пальцами ног, чтобы хоть как-то отвлечься от боли. Но он мучительно не мог найти в мозгу нужный рычаг, отвечающий за движение. Растерявшись, он задрожал и попробовал повернуть правую ногу. Результат был плачевным. Лишь мышца около пятки дала о себе знать — удалось немного вытянуть ступню назад, и только. Однако мальчик увидел в этом добрую волю высших сил и, набравшись терпения, как солдат на учениях, медленно пополз на одних руках в сторону дома. Боль была невыносимой. Он полз и тоненько стонал — так ему казалось, на самом же деле он хрипел почти беззвучно.
Тело онемело, нижняя челюсть не слушалась. Словно рот набили землёй, которую хотелось выплёвывать по кусочку… Но… что это?! Вдруг он услышал невдалеке шум мотора! Воодушевившись близким спасением, мальчик оттолкнулся от земли руками. Не продержавшись и пяти секунд в приподнятом положении, он рухнул обратно в снег. Дрожь в локтях была настолько неуправляемой, что Мише пришлось вытянуть руки вдоль тела, чтобы унять тремор и сердцебиение. Впрочем, надежда погасла почти мгновенно — синий автомобиль ехал по параллельной дороге, откуда в наступающих сумерках водитель не смог бы разглядеть даже совершающееся преступление. В этот решающий миг он не нашёл в себе сил крикнуть и лишь проводил взглядом уходящий автомобиль.
Мальчик замер. Снова очнулся, снова замер. Сон сливался с реальностью. Лежит ли он сейчас на снегу? Кто по нему ползает? Мама… Мама… Мама…
Случилось это пятнадцать лет назад. Мишу нашли наутро. Он пробыл в коме около недели и с тех пор просто лежал, потеряв речь, зрение, способность управлять телом и утратив любые признаки личности. И мама, как ни обнимала его, как ни целовала в лобик, не могла вернуть себе сына, которого потеряла в тот день.