Аня вышла из самолёта в Паро, и мир ударил её по лицам сразу тремя солнцами: настоящее светило над головой, второе отражалось в мокрых рисовых полях, а третье горело в глазах Таксинга, проводника, который ждал у трапа в алой гхо и кедах цвета закатного неба.
Воздух был густой, как топлёное масло, и пахнет им же: можжевельник, дым от дровяных печей, сладкий ладан из тысячи храмов и что-то ещё, неуловимое, будто само время здесь варили на медленном огне.
В старом пикапе они мчались по серпантину, где дорога вилась тонкой красной нитью между изумрудными террасами. Каждый поворот был как выдох дракона: то открывалась долина, усыпанная белыми ступами и алыми пятнами цветущих рододендронов размером с человеческую голову, то внезапно вырастала стена горы, покрытая мхом цвета молодой крови.
На второй день они ехали мимо деревни, где дети играли в футбол мячом из носков, а бабушка в национальном платье кирa цвета электрик развешивала на верёвке молитвенные флаги таких ядовитых оттенков, что у Ани защипало в глазах. Один флаг сорвался с верёвки и полетел прямо в лобовое стекло, прилип, трепеща, как живое сердце.
Таксинг только рассмеялся, зубы у него были белые, как снег на вершине Джомолхари.
Тигровое гнездо они штурмовали на рассвете. Подъём начинался в фиолетовом тумане, который пах соснами и горячим чаем с маслом яка. Каждый шаг — будто кто-то включал новый цвет: сначала индиго, потом бирюза, потом внезапная вспышка золота, когда солнце наконец прорвалось сквозь облака и ударило по монастырю, приклеенному к скале на высоте трёх тысяч метров.
На середине пути Аня остановилась, потому что не могла дышать: не от усталости, а от того, что воздух стал слишком плотным от красоты. Перед ней висела радуга, но не в небе, а прямо на тропе: туман, солнце и миллиард капель воды создали горизонтальный мост, по которому, кажется, можно было пройти к самому краю мира.
Таксинг молча протянул ей бутыль с водой, в которой плавали лепестки шафрана. Она выпила, и внутри всё вспыхнуло.
На вершине монастырь сиял, как раскалённый уголь. Монахи в бордовом носились по дворам, как языки пламени. В главном зале горели сотни масляных ламп, и их отражения в золотых статуях Будды дрожали, будто живые. Аня вошла внутрь и вдруг поняла, что плачет не она, а стены: с потолка капала смола можжевельника, и каждая капля была слезой размером с жемчужину.
Таксинг нашёл её на краю обрыва. Внизу, на глубине километра, река Паро-Chhu сверкала, как расплавленное серебро.
— Смотрите, — сказал он и показал пальцем вверх.
Над ними пролетел чёрный ворон с белым пятном на крыле. В клюве он нёс кусочек красной ткани — обрывок молитвенного флага. Ворон сделал круг над пропастью и выпустил ткань. Та падала медленно, кружась, как горящий лист, пока не исчезла в зелёной пасти долины.
В тот момент Аня впервые за всю жизнь почувствовала, что внутри неё кто-то включил свет. Очень яркий. И он уже никогда не выключится.
Обратно они спускались в закатном пожаре. Всё небо было в огне: оранжевый, малиновый, цвета ржавчины и свежей крови. Молитвенные флаги горели, не сгорая. Даже камни под ногами светились изнутри, будто в них заперли маленькие солнца.
В аэропорту Таксинг подарил ей не просто флаг. Он подарил ей целый рулон ткани всех цветов радуги, которые только существуют на этой планете, и ещё парочку, которых нет ни на одной.
— Развешивайте, — сказал он. — По одной в каждом городе, где остановитесь жить. Когда-нибудь они все встретятся в небе.
Сейчас эти флаги висят в Лиссабоне на её балконе, в Марракеше на крыше риада, в Токио над крошечной квартирой в Сибуе, в Рейкьявике у окна, выходящего на океан. И каждый раз, когда дует сильный ветер, они взлетают одновременно в разных концах земли и на мгновение образуют одну огромную радугу, видимую только тем, кто однажды поднялся к Тигровому гнезду и вернулся другим человеком.
Аня больше не путешествует, чтобы убежать.
Она путешествует, чтобы зажигать.
Себя.
И весь мир по пути.