У тонкой прозы есть одна замечательная особенность: она нуждается в расшифровке метафор, каких-то смысловых параллелей. Другое дело – кино, способное немного спустить ее на землю, чтобы не спугнуть широкую публику. Хотя и в кино, бывает, случаются свои находки. Примерно такое преображение произошло с экранизированным романом Евгения Водолазкина «Авиатор».
Главного героя – Иннокентия Платонова, замороженного на Соловках в 1929 для проведения эксперимента, возвращают к жизни в 1999 году. Роман так и начинается – с описания просыпающегося после векового сна сознания. Воспоминания о чем-то, но – о чем? Впечатления от разговора, но – с кем?
Если честно, я с нетерпением ждала премьеры, чтобы увидеть, как режиссер выстроит видеоряд вот такого пробуждающегося разума, а затем будет складывать разрозненные пазлы из образов в единое повествование. Сценаристы пошли другим путем. Это ни хорошо и ни плохо, это – иначе.
Картина снята по мотивам и может считаться самостоятельным и самодостаточным произведением. Начинается она вовсе не с рефлексии, как в романе, а с действия: ученые обнаруживают секретную лабораторию где-то в подземных лабиринтах Соловков.
Судя по архивным документам, там находятся замороженные в начале прошлого века подопытные заключенные. Операция в далеком 1929-м носила кодовое название «Лазари». Откуда оно – объяснять здесь, я думаю, никому не надо.
Приборы фиксируют нейроактивность одного из тринадцати таких «лазарей». Она говорит о том, что его мозг жив. Только его одного. Пациента помещают в специальный бокс, подключают оборудование, и спустя время он начинает приходить в себя.
В отличие от книги, первое уплощение в киноверсии – жанровое. Перекочевавший на экраны роман с глубоким философским подтекстом в прокате значится как фантастика с элементами мелодрамы. Любовная линия в фильме обходится без каких-либо тонких душевных движений.
Да, предмет нежных чувств Иннокентия из ушедшей эпохи очень похож на жену его доктора в веке нынешнем. Пациент сразу вспоминает былую любовь, считая такое сходство знаком судьбы. Но мимолетная вспышка, возникшая на уровне ассоциаций, быстро гаснет.
В романе же чувство героя к той, прежней Анастасии, скорее, инструмент для раскрытия внутреннего мира Платонова. Воспоминания о возлюбленной проявляются из прошлого, словно на фотопленке, помогая авиатору воссоздать себя как личность.
Образ его музы будто оттаивает вместе с ним. И первым ее вспоминает тело. Вернее, пока еще не ее, а то ощущение покоя и счастья, когда «рука в руке, висок к виску». Когда боишься пошевелиться, чтобы не разрушить паутинку из только начинающих рождаться эмоций. Но – к кому?
«Ну не придумал же я это в самом деле, - недоумевает герой. – Мы вот так же неподвижно лежали на кровати, рука в руке, висок к виску. В этих отношениях не было ничего телесного.. Я пишу, и у меня дрожит рука.. от великого напряжения чувств. И оттого еще, что всё остальное память от меня скрывает. Почему счастье жизни моей вспоминается мне не полностью?
«Может , тогда оно перестало бы быть счастьем?»- спрашивает опекающая его медсестра. – Может. Но для этого надо всё вспомнить.»
(из романа «Авиатор»)
Кстати, о воспоминаниях. В фильме от героя их тоже ждут, но, по большей части – о другом. На смену возвышенной рефлексии пришла приземленная практичность. Ученому Гейгеру и его спонсору – миллионеру Желткову нужно узнать, какой еще раствор, кроме уже известных науке, вводили Платонову во время заморозки, ведь из тринадцати «лазарей» вернуть к жизни удалось только его одного.
Желтков герой не новый. Но в романе это проходной персонаж. В киноверсии же его образ стал более весомым. Он как будто пытается прожить во всех временах одновременно, почувствовать их, примерить на себя прошлое, и, минуя настоящее, оказаться в будущем. Вот оно – желание прикоснуться к вечности.
Вот Желтков финансирует историческую постановку, относящуюся к началу 20 века и спрашивает ровесника века Иннокентия Платонова – верно ли они тут всё воссоздали?
Он настойчиво просит авиатора Платонова вспомнить название таинственной субстанции, которая, возможно, и позволила ему очнуться спустя почти столетие.
Миллионер мечтает быть замороженным и воскреснуть в следующем веке, потому что в этом веке, как он говорит, видел уже всё. На самом деле он неизлечимо болен и надеется, что через 100 лет лекарство от его болезни уже будет найдено, поэтому жаждет повторить эксперимент как можно быстрее.
Беда в том, что герой (в великолепном исполнении Евгения Стычкина) мечтает о бессмертии физическом. Но скоропостижная смерть застанет его в самом разгаре очередной вечеринки. Наверное, оттого, что вечность – это про душу, а не про тело. И еще оттого, что человек всего лишь предполагает. Ну а кто располагает, говорить излишне.
Сценаристы отдали предпочтение динамике и экспрессии даже в экзистенциальных моментах, которые как будто замешаны на драйве.
Вернемся к главному герою в романе. Первый вопрос, который задает себе авиатор Иннокентий Платонов – где я? И, учитывая контекст, имеет в виду не только пространство, но и время. Ведь волею случая он оказался перенесен из начала века в самый его конец, хотя до поры не может понять и это.
Для него время, замершее или, вернее, замерзшее, вновь оживает. Приобретает бытовые черты. Так, вечность не поддается счету, а время – вполне. И это открытие его, кажется, удивляет. Он так и говорит:
«Вчера еще не было времени, а сегодня – понедельник»
(из романа «Авиатор»)
Обрывочные образы, не связанные поначалу друг с другом, постепенно сливаются в единую картину. Этому помогают ежедневные записи Платонова, которые в романе советует вести своему необычному пациенту доктор Гейгер.
«Нет уже ни людей ни событий, а слова остались - вот они. Наверное слова исчезают последними, особенно записанные… может быть именно слова окажутся той ниточкой, за которую когда-нибудь удастся вытащить всё, что было? Не только со мной – всё что было вообще.»
(из романа «Авиатор»)
И он вытягивает эти ниточки одна за одной – начинает фиксировать воспоминания и, как бы исподволь, восстанавливает не только событийную, предметную часть своей жизни, но и ту жизнь, в которой его физически не было. Он считает себя ответственным за всё, что происходило в стране в период его небытия, именно поэтому и пытается реконструировать в дневниках даже непрожитые им годы. И вот так, словами, становится частью эпохи, будто собирая ее по фрагментам. Запечатлевает ее дух в словах.
И как тут не вспомнить знаменитое декартовское «Я мыслю, следовательно, я существую». Вот и Платонов утверждается в собственном существовании, вливаясь словами в этот общемировой хронотоп.
В киноверсии мы видим только его зарисовки. Там нет слов – лишь картинки из прошлого. Мы не слышим его мыслей. Поэтому фраза «Бог сохраняет всё» которая в романе смотрится органично благодаря подробным дневникам героя, в фильме, как мне показалось, лишена внятного контекста.
Возможно, дневниковая рефлексия затормозила бы динамичное развитие сюжета. Зато не лишила бы его части смысла.
И хотя актер Александр Горбатов мастерски передает душевные движения своего героя, мысли Платонова нечасто воплощаются в визуальные цитаты. За исключением, конечно, тех моментов, которые ключевыми посчитал режиссер.
Вот, например, сцена из детства. Маленький Иннокентий с родителями на пляже в дореволюционном Куоккале (нынешнее Репино). Легкий бриз, беззаботные игры с кузеном Севой, где-то звучит патефон. И тут маменька просит детей угомониться, присесть на минуту. Насладиться голосом певицы. Та поет о любви и на фоне беспечного счастья песня – часть этой уютной и полной надежд размеренной жизни.
Спустя время мы вновь услышим эту песню. Теперь уже – в послереволюционной России. Конец 20-х. Уже взрослый Иннокентий идет по рынку. Кругом разруха и базарная суета. Кто-то продает, кто-то покупает. И издалека, словно из прошлого, вновь звучит эта старая мелодия из детства: ее затянула одна из торговок .
Может, это была та же певица, чей голос звучал на пластинке в Куокалле? Только теперь она пытается выжить в этом суровом мире, а вовсе не наслаждаться им (эпизодическую роль играет Ирина Пегова). Поэтому в ней нет ни грамма беззаботности, а только боль по чему-то ушедшему: в мире теперь другие песни – революционные.
И старая мелодия о любви совсем не вписывается в послереволюционную реальность. Она здесь чужая. Таким же чужим ощущает себя и авиатор Платонов, воскрешенный спустя столетие. Поэтому читаемые сильные параллели у фильма, безусловно, есть.
В романе в начале повествования Иннокентий, у которого в памяти всплывают отрывочные очертания событий и слова, одно из которых – «авиатор», спрашивает Гейгера, отчего так, не был ли он тем самым авиатором? «Насколько я знаю – нет», - отвечает ученый.
Становится понятно, что авиатор – это не профессия, это состояние души. Души, которая стремится подняться над суетой, сохранить свои воспоминания, мысли, запечатлеться ими в вечности.
В финале романа Платонов возвращается из Мюнхена после консультации с зарубежным врачами. Их заключения неутешительны: организм Иннокентия необратимо и быстро разрушается. Да и его самолет вот-вот может потерпеть крушение: не раскрывается шасси. Но, несмотря на фатальные обстоятельства, он делает в это время странные, казалось бы, вещи – записывает свои мысли.
И, кажется, мы уже знаем ответ – почему. Если душа вечна, считает Платонов, то сохранится и всё, к ней причастное – поступки, события, ощущения. Их он и хочет сохранить – не себя. Потому что вечность – это не про тело.
То, чего в киноверсии не понимал миллионер Желтков, пытаясь физически зацепиться за бессмертие, наш герой осознает, кажется, с самого начала своего научного воскрешения. Поэтому физическая смерть ему не страшна. Ведь в вечности он останется словами. И дневниковая основа в романе не позволяет нам об этом забыть.
В этом смысле показателен его финальный диалог в самолете.
– Что вы всё пишете?– спрашивает его сосед.
– Описываю предметы, ощущения. Людей. Я теперь каждый день пишу, надеясь спасти их от забвения.
– Мир Божий слишком велик, чтобы рассчитывать здесь на успех.
– Знаете, если каждый опишет свою, пусть небольшую частицу этого мира… Хотя почему, собственно, небольшую? Всегда ведь найдется тот, чей обзор достаточно широк.
– Например?
– Например, авиатор.
(из романа «Авиатор»)
Кинематографисты изменили финал. В фильме Платонов – авиатор по профессии. Это понятней и однозначней, чем что-либо иносказательное. Он, наконец, завершает сборку своего самолета, работать над чертежами которого начал еще в начале двадцатого столетия, и взлетает.
Но как бы ни разнились способы выражения мысли, суть ее не изменится: он поднимается над суетой. Словами ли, как в романе, оставляя их во вневременном, физически ли, как в фильме – неважно.
Финальный аккорд в киноверсии не менее ёмкий. Ведь и в нем мы прочитываем тот же посыл: вечная жизнь – это не про тело. Может быть, наши мечты о ней уже сбылись, а мы пока просто не успели это понять. И нам очень нужен тот, «чей обзор достаточно широк».
Прочитайте роман. Сходите в кино. Не берите попкорн.