Франкенштейн. Гильермо дель Торо

Я всегда уважал Гильермо дель Торо.

Уважал как художника, как постановщика миров, как человека удивительного визуального дара.

Но, если говорить честно, по-настоящему большой драматургии я в нём не видел.

Когда-то я смотрел «Лабиринт Фавна» — и признавал красоту, но сама драматическая ткань казалась мне слишком прямой, почти притчевой, даже детской.

«Форма воды» — ещё более изящная стилистически, но драматургически — опять же простая, мелодраматичная, слишком лёгкая по смыслу.

Я всегда отдавал ему должное в одном:

да, он художник миров, виртуоз визуальной природы, человек, который умеет заставить картинку жить.

Но у меня оставалось ощущение, что всё это существует впереди смысла —

что визуальная мощь у него намного сильнее драматургии.

И вот появился «Frankenstein».

И я впервые понял, что дель Торо может быть не просто мастером визуала — а настоящим автором глубины.

Почему?

Потому что впервые он оказался в дисциплине великого материала.

Он не придумывал архетип.

Он не лепил историю из своих фантазий.

Он взял миф, который живёт вне времени, — миф, который сам по себе тяжёл, глубиннен, трагичен.

И впервые — подчинился ему.

Раньше у него всегда было наоборот:

он подчинял историю своему стилю.

И в этом была слабость: стиль оказывался мощнее содержания.

Здесь всё иначе.

Здесь архетип Франкенштейна сильнее самого режиссёра.

И именно это позволило ему впервые оставить лишнее —

свою сентиментальность, свои наивные мелодраматические линии, привычку к «сказочному».

В «Frankenstein» он стал точным, строгим и взрослым.

Как будто чужой миф заставил его впервые быть дисциплинированным.

И это — то, чего ему всегда не хватало.

Я посмотрел фильм и впервые почувствовал, что форма и замысел сошлись.

Его визуальный язык, который всегда был огромным, насыщенным, иногда даже избыточным,

вдруг оказался идеально подходящим материалу —

великому, универсальному, архетипическому.

Впервые он нашёл историю, которая выдерживает его масштаб.

И это ощущается телом.

Нет больше разрыва между глубиной кадра и глубиной смысла.

Нет больше ощущения, что образы превосходят содержание.

Впервые — за всю его карьеру —

я увидел фильм, где он использовал весь свой колоссальный художественный дар

на материале, который действительно того стоит.

Фильм, в котором он не декоратор мифа,

а интерпретатор трагедии.

Это взрослая работа.

Тяжёлая.

Архетипическая.

Сильнее всего, что он делал до этого.

И для меня это впервые — фильм дель Торо, где я не просто восхищаюсь визуалом,

не просто хвалю ремесло,

а чувствую —

да, это произведение.

Цельное, мощное, глубокое.

Тот самый редкий случай, когда художник мира

встретил материал, равный его таланту.