Валентина Толкунова по праву считалась фигурой исключительной для отечественной эстрады. И дело здесь не только в её несомненном даровании — отрицать высокий профессиональный уровень певицы было бы абсурдом. Гораздо поразительнее то, что за более чем сорокалетний творческий путь она ни разу не оказалась втянутой в громкие разборки, не становилась участницей сомнительных скандалов и не становилась объектом для критики в СМИ. Максимум, что когда-то шёпотом обсуждали за кулисами, — это её якобы лёгкая симпатия к Львову Лещенко. Собственно, на этом список сплетен и заканчивался. Для человека, прожившего десятки лет в окружении артистов, журналистов и продюсеров, это поистине удивительная редкость.
Однако недавно появились новые сведения, ставшие известными благодаря откровенному рассказу бывшего директора певицы — Любови Майоровой. Она поделилась наблюдениями о том, как в реальности выстраивались отношения Толкуновой с коллегами и обслуживающим персоналом. И, как оказалось, у Валентины Васильевны всё же имелась одна весьма заметная черта, о которой долгие годы предпочитали умалчивать. Речь идёт о жадности. Поговаривают, что певица прятала от коллег заморскую копчёную колбасу и прочие деликатесы того времени и экономила каждую копейку. Так ли это на самом деле или всего лишь домыслы недоброжелателей? Давайте попробуем разобраться.
Скупость, доведённая до крайности
Недавно в публичном пространстве появились новые детали из жизни Валентины Толкуновой, которые были озвучены её бывшим директором Любовью Майоровой. Именно она впервые поведала о малоизвестных нюансах общения Толкуновой с коллегами и обслуживающим персоналом.
Как выяснилось, при кажущейся идеальности у Валентины Васильевны всё же существовал один заметный недостаток, который предпочитали не обсуждать вслух. Речь шла о её чрезвычайной, почти болезненной экономности.
До Майоровой, которая одно время служила в театре, обязанности директора исполнял Марк Рапопорт — человек с солидным опытом и безупречной репутацией организатора, который легко находил общий язык с артистами. Майорова же тогда была новичком в этой сфере, которая ещё слабо разбиралась во всех тонкостях эстрадного закулисья.
Первое личное знакомство с певицей произвело на Майорову отличное впечатление: Валентина выглядела мягкой, дружелюбной и искренней. Такие качества делали её притягательной не только в сценическом образе, но и в обычной жизни.
Причём что любопытно, к творчеству Толкуновой Майорова относилась уважительно, но фанаткой певицы никогда не была, хотя прекрасно знала её хиты, включая знаменитые «Носики-курносики».
Поначалу Майорова была буквально на побегушках — покупала билеты, оформляла отправку аппаратуры, развозила письма, одежду и продукты. Иногда задания оказывались неожиданными: например, как-то раз ей пришлось слетать туда и обратно в Астрахань за баночкой чёрной икры.
Толкунова женщиной была общительной и однажды, столкнувшись с Майоровой в коридоре, спросила у неё:
— Марк Николаевич хорошо о вас отзывался. Из каких вы мест?
Когда Майорова призналась, что прежде работала в театральной среде, глаза певицы загорелись.
— Как же это интересно! Я мечтала когда-нибудь создать собственный театр! Думаю, вы больше не будете работать с Марком Николаевичем — лучше помогайте мне, вместе попробуем воплотить творческие задумки.
После этого разговора произошли перемены: Рапопорта сняли с должности, а Майорову поставили на его место. Тогда она ещё не понимала, почему всё повернулось именно так, но со временем объяснение этому нашлось.
Во время первых же гастролей Майорову буквально ошеломила удивительная черта Толкуновой — она экономила буквально на всём.
Постепенно стало ясно, почему даже такой опытный менеджер, как Рапопорт, с готовностью согласился прекратить сотрудничество: ему было значительно проще работать с другими, не такими жадными артистами.
Майорова вспоминала:
— Каждая поездка начиналась с традиционной встречи с хлебом-солью. Обычно артист делился угощением с командой, музыканты всегда были не прочь перекусить. Но у нас всё происходило иначе. Валентина Васильевна требовала упаковывать подарки и уносить ей в номер — в итоге они засыхали и их приходилось выбрасывать. Однажды нам вручили жареного поросёнка, и она распорядилась: “Люба, нарежьте и уберите в холодильник”. Мы возили этого поросёнка по всем городам, пока он просто не протух. А коробка конфет с мотыльками внутри стала отдельной легендой. Глядя на это, я не понимала, как можно совмещать чувство собственного достоинства и такую мелочную экономию.
Тем не менее коллектив продолжал работать с Толкуновой — но не по доброй воле, а потому, что альтернатив в то время было немного.
— Люди не скрывали раздражения, — говорила Майорова. — Было тяжело наблюдать, как другие артисты относятся к своим музыкантам. Эдита Пьеха, например, в Бресте пригласила всех в ресторан. Кобзон всегда делился со своим ансамблем. Музыканты Бабкиной жили в собственных квартирах. А мы порой даже свою зарплату не могли выбить из Толкуновой.
Разумеется, не исключено, что Майорова когда-то закусила на Толкунову и таким образом просто высказала давние обиды. Однако множество людей подтверждало, что экономность Толкуновой действительно была буквально маниакальной. В одном из телепроектов, посвящённых певице, приводили пример: её костюмерша, тяжело болевшая и растившая детей одна, попросила у Валентины Васильевны небольшую сумму взаймы — но получила категорический отказ.
Так откуда же взялась такая чрезмерная бережливость у успешной, востребованной и, казалось бы, благополучной артистки?
Эхо трудного детства
У любой человеческой особенности есть своя первопричина. И если задуматься, почему у столь обаятельной, харизматичной и всенародно любимой артистки проявлялась такая крайняя экономность, то ответ кроется вовсе не в звездных капризах. Всё началось задолго до её популярности — в далёком и непростом детстве.
Маленькая Валентина росла в условиях настоящей нужды. Это была не та «бедность», когда родители не могут купить своему ребёнку модный гаджет — семья жила на грани выживания. Отец и мать трудились на железной дороге, но когда началась война и главу семейства отправили на фронт, семья фактически распалась. Вернувшись домой, отец не справился с тяжестью пережитого и пристрастился к алкоголю. Денег катастрофически не хватало, порой даже на элементарную еду.
Мать девочки, которую в семье почему-то прозвали Евгеша, сама с детства жила в страхе: в 1938 году арестовали её отца, и эта травма словно перешла по наследству. В доме царили тревога, бедность и велась постоянная борьба за выживание, когда простой кусок хлеба казался деликатесом. Валентина росла в обстановке, где новая одежда была несбыточной роскошью — все юные годы она проходила в заштопанных чулках и дырявой обуви. И когда судьба впервые вывела её на большую сцену, у неё не было даже приличных туфлей. Пришлось обращаться за помощью к подруге — сценическую обувь певице одолжила сама Людмила Зыкина.
Неудивительно, что мама воспитала в дочери привычку цепляться за каждый рубль и не позволять пропадать ни крошке. Для семьи, пережившей такую разруху, бережливость была не капризом, а способом выжить.
При этом важно отметить ещё одну деталь: скупость Валентины Васильевны распространялась лишь на рабочие моменты. Когда речь заходила о её близких, она превращалась в удивительно щедрого и заботливого человека, готового ради них пойти на любые жертвы.
Свою мать в зрелые годы она окружила максимальным комфортом: отдельное жильё, помощь домработницы, материальная поддержка без всяких просьб с её стороны. Стоило Евгеше только намекнуть — и деньги появлялись мгновенно. Сын певицы рос буквально «под крылышком»: ему покупали самые дорогие игрушки, кормили исключительно качественными и соответственного недешевыми продуктами, каждое лето отправляли отдыхать на море — что по тем временам было доступно далеко не каждому ребёнку.
Позже, уже в бурные девяностые, сын столкнулся с опасной зависимостью. Дело едва не закончилось тюрьмой, и лишь авторитет и связи Валентины Толкуновой спасли его от серьёзных последствий. Она сделала всё, что могла, чтобы уберечь свою кровиночку. Однако ответной благодарности так и не получила. Когда певица тяжело заболела и была при смерти, сын так и не нашёл возможности приехать. Он появился лишь после её ухода — на похоронах.