Елизавета сидела на кухне, рассеянно водя ножом по яблоку. Собиралась съесть, но вместо этого рука машинально вырезала тонкие, почти прозрачные лепестки. Мысли вяло кружили где-то далеко, словно электричка, обречённо плетущаяся по расписанию, которое никогда не соблюдается.
За окном тоскливо моросил дождь, его капли настойчиво барабанили по подоконнику, словно выстукивали нетерпеливое: «Ну что же, когда же?».
— Лиз, — голос Михаила проник из комнаты, словно сквозь вату, — а где мой ремень?
— В шкафу, где всегда, — устало отозвалась она. — Если за семь лет ты не запомнил, где твои вещи, я уже бессильна.
Он нехотя появился в дверном проёме: футболка с растянутым воротом, штаны, скорее домашние, чем предназначенные для работы. Вид у него был понурый, как у подростка, отчитанного за очередную двойку. Только если подростку такое простительно, то мужчине тридцати пяти – уже нет.
— Ты злая стала, — пожал он плечами. — Совсем не такая, как раньше.
Лиза фыркнула. Раньше… Раньше она четыре года впрягалась в ипотеку, тащила её на своих плечах, брала подработки, обрезала себя в отпуске, развлечениях, даже в еде, чего уж скрывать. А Михаил за это время успел сменить три работы, с последней его уволили «по сокращению», хотя Лиза-то знала правду: дело в его неуживчивом характере. Нигде не задерживался, не любил подчиняться, зато обожал жаловаться на несправедливость мироздания.
— Я не злая, я уставшая, — отрезала она, вгрызаясь в яблочную дольку. — Это разные вещи.
Михаил было открыл рот, чтобы возразить, но его перебил резкий звонок в дверь. Короткий, уверенный – так умел нажимать только один человек на свете: его мать.
— О, мама пришла, — оживился он и рванул в прихожую.
Лиза машинально подтянула спортивные штаны на коленях, пригладила волосы. Она давно заметила: каждый визит свекрови превращается в экзамен. Даже если ты сделала всё идеально – провал неизбежен.
В дверях возникла Наталья Игоревна – подтянутая, несмотря на свои шестьдесят, с неизменной причёской «только из салона» и элегантной сумкой, словно она шла не в гости к сыну, а на приём в областную думу.
— Ну что, мои дорогие, как тут живёте? — произнесла она тем самым елейным тоном, за которым всегда скрывался оттенок лёгкого пренебрежения.
— Привет, мам, — заулыбался Михаил, подставляя щёку для поцелуя. — Проходи.
Она прошла, окинула квартиру оценивающим взглядом, словно видела её впервые: стены, мебель, кухонный гарнитур. Взгляд острый, хозяйский.
— Ага… Ну, не так уж плохо, — подвела она итог. — Только вот шторы надо бы сменить. Эти дешёвые, серые… Дешевят всё сразу.
Лиза почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло. Эти шторы она выбирала с особой тщательностью, три месяца откладывала деньги, чтобы купить приличные, не с рынка. Для неё они были символом уюта, знаком того, что квартира, наконец, обретает облик дома.
— Мне нравятся, — сухо ответила она.
Наталья Игоревна прищурилась:
— Ну, если тебе… Но, знаешь ли, я ведь тоже деньги вложила. Всё-таки имею право высказаться.
Тягучая секунда тишины. Михаил тут же отвёл глаза, сделал вид, что увлечённо рассматривает что-то в телефоне. А у Лизы нож замер в руке.
— Простите, — она медленно повернулась к свекрови. — Какие именно деньги?
И вот тут, в этой тесной кухоньке, пахнущей яблоками и осенней сыростью, впервые произошло то самое – лопнула тонкая, но прочная плёнка натянутых отношений.
— Ты что, не знала? — искренне удивилась свекровь. — Первый взнос… Я же половину дала. Без меня вы бы вообще эту ипотеку не потянули.
— Мама, ну зачем же ты… — попытался вмешаться Михаил, но голос его был настолько жалок, что его никто и не услышал.
— Подожди, — Лиза опустила нож на стол. — Ты хочешь сказать, что четыре года я пахала как вол, думала, что мы с Михаилом вдвоём эту лямку тянем, а на самом деле ты тут тоже совладелица?
— Совладелица – это громко сказано, — фыркнула Наталья Игоревна. — Но мой вклад есть. И я считаю, что имею право голоса. Например, шторы сменить или кухню переставить. Здесь ведь и моя кровь.
Лиза рассмеялась. Смех получился резким, нервным, словно треснувшее стекло.
— Ваша кровь? Наталья Игоревна, простите, но четыре года мою зарплату банки грабили, а не вашу. Я уж молчу о том, что Михаил за это время больше штаны протирал, чем работал.
— Ну зачем же так, — заныл Михаил, — я старался…
— Старался? — Лиза резко встала, опрокинув стул. — Ты даже не нашел в себе смелости сказать правду! Четыре года молчал! А я пахала, как проклятая.
Свекровь надменно вздёрнула подбородок:
— Девочка, не забывайся. Если бы не я, ты бы сейчас в съёмной халупе жила. Так что, знай своё место и будь благодарна.
— Благодарна? — Лиза воздела руки к потолку. — За что? За то, что вы купили себе право командовать в моём доме?
Воздух словно загустел, стал вязким, как кисель. Михаил переминался с ноги на ногу, как школьник, попавший под перекрёстный огонь двух разъярённых учителей.
— Лиз, ну не начинай, — пробормотал он.
— А кто начал? — она взглянула на него с таким укором, что он невольно съёжился. — Ты. Своей ложью. И твоя мама, со своей маниакальной привычкой всех поучать.
Воцарилась тишина. Только дождь за окном продолжал яростно барабанить по стеклу.
— Знаешь что, — наконец произнесла Лиза, с силой отодвигая стул. — Я не собираюсь здесь слушать, как мне нужно жить. Если эта квартира наполовину принадлежит Наталье Игоревне, то, может быть, мне здесь вообще не место?
Она с силой захлопнула дверь спальни, отчего посуда в шкафу жалобно звякнула.
В кухне остались Михаил и его мать. А за окном, дождь, стучавший всё громче, словно подтверждал: конфликт, зревший долгие годы, наконец-то вырвался на свободу.
Елизавета металась в постели, словно уголёк в горне. То на один бок, то на другой, то вновь на спину – покоя не было. Михаил, мирно посапывающий рядом, с редкими переливами храпа, раздражал до зубовного скрежета. Рука так и тянулась ткнуть его локтем в бок, чтобы прервать эту идиллию, но внутри бушевал такой пожар, что сон бежал прочь, как от чумы.
К утру глаза налились багровой кровью, будто выплакано море слез. Но слез не было – лишь ярость. Густая, концентрированная, хоть разливай по склянкам и продавай под видом смертельного яда.
На кухне тянуло дымком свежесваренного кофе. Михаил, склонившись над туркой, старательно создавал видимость обыденности.
— Доброе утро, — прозвучало осторожно, почти виновато, без зрительного контакта.
— Угу, — буркнула Лиза в ответ.
Тишина повисла в воздухе, тяжелая, давящая. И в этой тишине Лиза вдруг осознала: молчание – вот истинный кошмар, гораздо страшнее любого крика. Крик – это жизнь, это эмоции, это трепет. Молчание же – это бездна, это беспросветный конец.
— Слушай, ну чего ты сразу кипятишься, — выдавил Михаил, запинаясь. — Ну не сказал сразу. Ну и что? Зато теперь у нас есть квартира. Мама помогла. Ничего же в этом такого нет.
— Ничего страшного? — Лиза вскинула голову, словно ужаленная. — Четыре года я вкалывала, словно проклятая, купалась в мечтах о нашей общей крепости, чувствовала себя героиней, вытягивающей семью из болота. А оказывается, я была просто наивной дурочкой, марионеткой в чужой игре.
— Да ну, брось ты, — Михаил судорожно дернулся, словно хотел коснуться её руки, но передумал. — Ты тоже внесла огромный вклад. Но мама ведь не чужая…
— Вот именно, что не чужая! Она теперь чувствует себя полноправной хозяйкой! Вчера, как отрезала, заявила об этом!
— Ну ты тоже на ровном месте завелась, — пробормотал он, пряча глаза. — Могла бы и спокойнее…
— Спокойнее?! — Лиза вскочила, словно пружина, стул отлетел в сторону с оглушительным скрежетом. — Ты что, совсем меня за идиотку принимаешь?!
В этот момент настойчивый дверной звонок прорезал тишину, короткий, уверенный. Лиза невольно зажмурилась.
— Господи, только не она снова, — прошептала она, внутренне содрогаясь.
Но Михаил уже кинулся в прихожую. И через секунду на пороге кухни возникла его мать – в новой, вызывающе дорогой куртке, с туго набитыми пакетами в руках.
— Я тут кое-что принесла, — бодро объявила Наталья Игоревна. — Вам нужно питаться нормально, а не травиться этими полуфабрикатами.
Она вывалила на стол пакеты, полные снеди, с видом владелицы развернувшись на чужой кухне. Лиза наблюдала за этим представлением, чувствуя, как её терпение, долго копившееся, вот-вот переполнится.
— Спасибо, конечно, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Но мы как-нибудь сами.
— Лиза, не будь такой неблагодарной, — отрезала свекровь, не удостоив её взглядом. — Я ведь всё для вас делаю. Кстати, я тут подумала… Надо бы диван поменять, этот совсем старый. И кухонный гарнитур переставить. У меня есть проверенные мастера.
— Хватит! — Лиза обрушила ладонь на стол. Пакет с румяными яблоками подпрыгнул, рассыпав несколько плодов. — Это моя квартира! Моя! Я платила за каждый сантиметр! И я буду решать, что здесь менять!
— Девочка, не кричи, — прищурилась свекровь, словно целясь. — Ты забываешь, что без моих денег у тебя не было бы никакой квартиры. Так что будь добра вести себя поскромнее.
И тут в Лизе сорвало предохранители.
— Скромнее? — она истерически расхохоталась, но смех её звучал хрипло и надломленно. — Четыре года я жила впроголодь, экономила на самом необходимом, даже на лекарствах, лишь бы не просрочить платёж по ипотеке! Михаил сидел без работы, а вы и пальцем о палец не ударили, чтобы нам помочь! И теперь вы смеете мне указывать?
— Лиза, прекрати эту истерику, — ледяным тоном произнесла Наталья Игоревна. — Я всегда знала, что ты не пара моему сыну. Ты обыкновенная хамка.
— Мама! — пискнул Михаил, испуганно озираясь, но было уже поздно.
Что-то сломалось внутри Лизы, хрустнуло, рассыпалось в прах. Она резко рванулась к шкафу, выхватила оттуда свой старый, видавший виды чемодан с облезлой ручкой и яростно принялась запихивать туда вещи.
— Что ты делаешь? — опешил Михаил, бессмысленно хлопая глазами.
— Уезжаю, — отчеканила Лиза, словно выбивая каждое слово молотом. — Пусть твоя мамочка здесь хозяйничает. Вы друг друга стоите.
— Лиза, ну не надо… — он попытался схватить её за руку, но она отдернула её с такой силой, что он едва удержался на ногах.
— Отпусти меня! — прокричала она, глядя на него с ненавистью. — Я тебя видеть не хочу!
Михаил в растерянности переминался с ноги на ногу, а свекровь взирала на разворачивающуюся сцену с торжествующей улыбкой.
— Вот и правильно, — назидательно произнесла она. — Сама ушла. И делить потом ничего не придется.
Лиза, словно одержимая, продолжала выгребать вещи из шкафа, бросая их в чемодан с ожесточением. Слезы, наконец, прорвались наружу, но она их не замечала, ослепленная гневом и обидой.
— Да пошли вы оба к черту! — прошептала она, захлопывая крышку чемодана так, что замок щелкнул, словно вынося приговор.
Накинув куртку, схватив сумку, она, не оборачиваясь, вылетела из квартиры. Дверь с грохотом захлопнулась, заставив, наверное, содрогнуться всех соседей на лестничной клетке.
В затхлом воздухе подъезда пахло сыростью и облупившейся краской. Лиза стояла, тяжело дыша, а в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Всё. Конец».
Елизавета сняла крохотную однокомнатную квартиру на самой окраине города. Дом был старым, лифт сломан почти перманентно, соседка этажом ниже курила в подъезде, но, несмотря на все эти недостатки, здесь она впервые за последние годы почувствовала облегчение. Больше никто не лез к ней с упреками, не переставлял мебель «для маминого удобства». Тишина была пьянящей роскошью.
Она уже подала документы на развод. Юрист объяснил: поскольку квартира была куплена в браке, формально является совместно нажитым имуществом. Но у Лизы были козыри в рукаве: все платежные документы, выписки с ее банковского счета, неопровержимо доказывающие, что именно она в течение четырех лет выплачивала ипотеку. Михаил лишь растерянно косился, а потом промямлил нечто невразумительное:
— Может, тогда договоримся по-хорошему? Мама говорит, можно половину оставить нам…
На что Лиза сухо и твердо ответила:
— Пусть твоя мама купит тебе свою квартиру. Я свое кровное никому не отдам.
Процесс развода тянулся мучительно долго: бесконечные судебные заседания, кипы бумаг, измотанные нервы. Михаил пару раз позвонил, попытался «поговорить по-человечески». Но все его разговоры неизменно скатывались к транслированию маминых слов. Своего мнения у него так и не появилось.
На заключительном заседании судья, внимательно изучив представленные документы, безапелляционно заявила:
— Учитывая представленные доказательства, квартира остается в собственности Елизаветы. Михаил, вы, безусловно, имеете право претендовать на определенную долю, но фактически ваших финансовых вложений в приобретение данного имущества не было.
Наталья Игоревна, до этого момента молчаливо сидевшая на заднем ряду, едва не вскочила с места:
— Но ведь это я давала деньги! Мои личные деньги!
— Вы не являетесь стороной бракоразводного процесса, — холодно парировала судья. — Вопрос о ваших финансовых претензиях следует решать в рамках отдельного судебного разбирательства.
Уже на самом выходе из здания суда свекровь, словно разъяренная фурия, набросилась на Лизу:
— Ты разрушила жизнь моему сыну! Ты стерва неблагодарная!
Лиза посмотрела на нее спокойно и твердо, впервые не испытывая ни злости, ни ненависти, а лишь усталое чувство жалости.
— Нет, это я его спасла, — ровным голосом ответила она. — Спасла себя. Да и вашего сына тоже, просто он этого еще не осознал.
Михаил, стоявший рядом, выглядел жалким и помятым. Лиза бросила на него мимолетный взгляд и вдруг ясно поняла: он непременно вернется под крылышко к своей мамочке. Другого выхода у него просто нет. Но это уже больше не ее проблема.
Через месяц она наконец-то въехала в свою собственную квартиру. Без чужих пакетов с продуктами, без навязчивого запаха чужих духов в прихожей, без вечного «надо срочно поменять шторы». Ее дом. Ее крепость. Только ее.
Налив себе бокал охлажденного белого вина, она распахнула окно, впуская свежий воздух, и впервые за долгие годы искренне улыбнулась.
— Ну что, Лиза, поздравляю тебя, — торжественно произнесла она вслух, обращаясь к самой себе. — С долгожданной свободой.
И вдруг в груди стало легко и просторно. Никакой тоски, никакой гнетущей вины. Только уверенность в том, что все еще только начинается. Да, было больно, да, придется начинать все с чистого листа. Но теперь она точно знала – лучше быть одной, по-настоящему свободной, чем жить в клетке, построенной властной свекровью и ее инфантильным сыночком.
И в этот момент до Лизы дошло, словно озарение: жизнь после тридцати только начинается! И да, даже после развода. Особенно после развода.