Делимся с вами литературным разбором поэмы "Горе от ума" из книги «Разборы литературных произведений» Александра Заборского. Это пособие для преподавания и самостоятельного изучения русской литературы, было издано Товариществом И.Д. Сытина в 1916 году.
В комедии своей поэт характеризует московское светское общество двадцатых годов прошлого века и в лице Чацкого выражает свое собственное отношение к нему.
Наиболее полным выразителем взглядов изображаемого общества является Фамусов; он выставляет даже определённых лиц (покойных Максима Петровича и Кузьму Петровича), которые с особенной яркостью воплощают в себе черты идеала, царившего в обществе.
В чем же полагалось основное достоинство человека по смыслу этого московского идеала? — В искусстве достигать материального благополучия и жить в свое удовольствие. Господствующее стремление накладывало свою печать на все стороны жизни общества и на все поведения его отдельных членов.
А. В сфере государственной службы стремление к достижению указанного идеала вызывало самое отчаянное раболепство, — значит, благополучие приобреталось ценою нравственного унижения; но последнее, очевидно, не сознавалось, и нравственные понятия у членов светского общества были даже извращены, так как нежелание угодничать считалось проявлением предосудительной гордости («Вот то-то, все вы гордецы!»). Чувство человеческого достоинства заменялось надменностью и пустым чванством («серьезный взгляд, надменный нрав...»). Понятие об усердной службе подменилось понятием об усердном прислуживании; вместо заботы об интересах общественных получалось радение о собственных выгодах. Следствием отсюда являлось чисто формальное отношение к отправлению служебных обязанностей: «подписано, так с плеч долой». Таким образом деятельность на серьёзном попроще государственной службы была построена на безнравственным основании.
Б. В области семейных отношений, в вопросах воспитания и образования сообразовались с тем же идеалом. Для успехов в свете, как и в практической деятельности, требовались исключительно внешние достоинства, именно: манеры, ловкость в обращении, французский язык, лёгкие разговоры па разнообразные темы. Поэтому родители, чтобы дать своим детям «наилучшее» образование, заботились более всего о количестве учителей и менее всего об их качестве. При такой системе питомцы легче всего могли нахвататься всевозможных верхушек, не утруждая себя надлежащим усвоением ни одной отрасли знания; вместе с тем показная сторона воспитания выступала резко и позволяла щегольнуть собою. В отношении к дочерям имелась в виду одна цель: сбыть их поскорее с рук, выдавши замуж, причём от жениха требовалось, чтобы он «с именьем был и в чине», то есть был выгодными-, другие достоинства были для него необязательны, и сам по себе он мог быть совсем «плохеньким». Фамусов решительно объявил Софье: «кто беден, тот тебе не пара», и наметил для неё Скалозуба, потому что тот, как выразилась Лиза, был «и золотой мешок и метил в генералы». Уловление женихов служило важнейшим занятием и самих дочерей: они пускали для того в ход свои наряды, а также свое «благонравие», которому не мало дивился его величество король прусский; суть этого благонравия Фамусов определил словами: «словечка в простоте не скажут, — все с ужимкой». Но задача подыскания приличной партии была, видимо, не из легких, и Фамусов даже тяготился своим положением отца:
"Что за комиссия, Создатель, Быть взрослой дочери отцом!"
Нравственной связи между отцом и дочерью, следовательно, не существовало,— жизнь семьи была построена тоже на безнравственных основаниях.
В. Тем же идеалом определялось отношение общества к отдельным лицам. Человека ценили здесь за его внешнее положение и не придавали значения качествам его ума и сердца. («Хоть честный человек, хоть нет — для нас ровнехонько») Даже всем известная бесчестность Загорецкого не мешала ему быть принятым в обществе. В связи с поклонением внешности выработалось своеобразное отношение общества к поступкам его членов: в оценке поступка важно было не внутреннее его существо, а степень соответствия его условным правилам приличия. Поэтому не нравственное безобразие поступка пугало светского человека, а возможность его огласки. Эта мысль лучше всего выражена Лизой: «Грех не беда, молва нехороша». Фамусова приводил в ужас вставший перед ним вопрос: «Что станет говорить княгиня Марья Алексеевна?» — Стало быть, как самый взгляд на человека, так и вся область взаимных отношений были основаны на безнравственных принципах.
Будучи и безнравственным и невежественным, общество между тем было о себе высокого мнения, считало себя и нравственным и европейски-образованным. Такое обстоятельство объясняется тем, что общество переживало период подражания западно-европейским формам жизни. Но при этом оно замечало лишь внешнюю сторону европеизма — язык, манеры, костюм, и не видело существенной его стороны, единственно достойной подражания, именно — неустанного труда человека в области личного и общественного усовершенствования. Заимствуя не общечеловеческие, а национальные элементы европеизма, московское общество перенимало то, что было ему совершенно несвойственно, чему и подражать, следовательно, не было никакого смысла.
В результате получалось уродливое сочетание родной дикости с европейской видимостью в соответствие («смешенью языков французского с нижегородским»), — внешность противоречила скрытому под нею содержанию. Люди считали себя европейцами, между тем как на усвоивших действительную суть европеизма (в роде Чацкого) смотрели с величайшим недоумением, подозрительно и даже вовсе враждебно; тот, кто «вперял в науки ум, алчущий познаний», или проникался интересом «к искусствам творческим, высоким и прекрасным», тот скоро «прослывал у них мечтателем опасным». Значит, к наукам и искусствам не только не стремились, но даже боялись их, как чего-то опасного, то есть московские «европейцы» боялись в сущности именно европеизма.
В этом отношении мнения и даже деятельность отдельных лиц светского общества были необыкновенно красноречивы. Один родственник Фамусовых поселился в учёном комитете «и с требовал присяг, чтоб грамот никто не знал и не учился». Таково было общество, в котором, постранствовав, вновь очутился Чацкий — человек с пылкой молодой натурой, с пламенной ненавистью к людской пошлости, с возвышенным мировоззрением, истинный европеец по образованию и нравственному развитию. Чацкий принадлежал к этому обществу по своему происхождению; кроме того, здесь же находилась любимая им девушка, предмет мечты его о личном счастье.
Связанный, таким образом, двойною связью с московским светом, он попал в положение вдвойне драматическое: он переживает «миллион терзаний», причиняемых ему, с одной стороны, пошлостью среды, с другой — равнодушием к нему Софьи. Все услышанное и увиденное им теперь, вся живая действительность, представшая перед ним, возмутила его нравственное существо и сдерживаться он был не в силах. Он подверг беспощадному осмеянию все, чему поклонялось московское общество, причем чрезвычайно ярко выступала противоположность между его идеалами и идеалами общества: Фамусов, напр., выражал восторженное благоговение перед нарисованным им образом Максима Петровича, а Чацкий отнесся к нему с отвращением и страстным негодованием; пресмыкательство чиновного люда вызывало к себе одобрение Фамусова, а Чацкого оно тошнило; в Чацком возбуждали презрение бессловесные «искатели» в роде Молчалина — общего любимца; он высмеивал обычай «набирать учителей полки, числом поболей, ценою подешевле», и безразличное отношение к их педагогической подготовке («в России, под великим штрафом, нам каждого признать велят историком и географом»); он бичевал нелепое пристрастие в мужчинах, женах и дочерях к мундиру; он с жаром протестовал против «слепого рабского, пустого подражанья» европейцам (то - есть против карикатурной его формы: разумное же подражание не могло вызвать в нем протеста, раз он сам усвоил европеизм); наконец, он гневно обрушился на проявления крепостного бесчеловечья,—напр.: «Амуры и зефиры (т.-е. крестьянские дети, отторгнутые от своих отцов и матерей) все распроданы по одиночке!» Или: на слуг, которые к жизнь и честь своего господина не раз спасали, «он выменял борзые три собаки!»
Резкие обличения Чацкого показались обществу и неприятны, и непонятны, и опасны. Опасны они были потому, что от них веяло духом отрицания тех условий жизни, в которых так хорошо чувствовало себя московское общество; немудрено, значит, что это последние испугались Чацкого, как своего врага, как потрясателя основ, на которых утверждалось его благополучие («Воротятся — от них порядка жди» и др. восклицания Фамусова, во втором явлении II д.). Они были непонятны,— этому способствовал сам испуг общества, в связи с низким уровнем умственного развития и большим самомнением его. Наконец, они были неприятны, потому что всякие обличения бывают вообще неприятны людям. Старикам и старухам (особенно последним: «старушки же — народ сердитый») поведение молодого человека должно было показаться дерзким: их присутствие нисколько не сдерживало Чацкого, и смех его они считали за личное оскорбление себе («над старостью смяться грех»); княжны и другие женщины были оскорблены насмешками Чацкого над их страстью к французскому языку и модам. Софья мстила за Молчалина; хорошо зная свое общество, она предвидела, что кличка «сумасшедший» будет иметь в нем большой успех и послужит удачным объяснением его странного поведения.
II мысль о безумии Чацкого живо была воспринята обществом, ибо она всем доставила удовлетворение: вместе с нею естественным образом теряли свою силу и смущавшая общество обличения Чацкого,— стоило ли обращать внимание на речи безумного? Кроме того, ужасное несчастие с человеком неожиданно давало интересную тему для разговоров; здесь прежде всего должен был возникнуть вопрос о причине сумасшествия. Что же это за причина? — Вероятно, самая обыкновенная: пьянство. Однако это было лишь первое предположение, несостоятельность которого скоро стала очевидною. Истинную причину открыл Фамусов,— он увидел ее в том, что составляло, действительно, особенность Чацкого — в его образовании:
"Ученье — вот чума!"
Так как теперь представился живой пример, для всех убедительно доказывавший зловредность просвещения, то сделан был и соответствующий вывод отсюда:
"…уж коли зло пресечь — Забрать все книги бы да сжечь."
Образ Чацкого заключает в себе общий смысл: его судьба постигает всех, кто в одиночку вступает в борьбу с массой, — всякий проповедник новых, высших идеалов, раз эти последние противоречат старым, исторически сложившимися в массе, неизменно подвергается ее гонениям. Но неудачи и даже гибель новатора не обозначают собою гибели плодотворной идеи: она обыкновенно находит себе признание со временем, когда повысится уровень умственного и нравственного развития общества. Признаком будущего торжества светлых идеалов Чацкого служит до некоторой степени то, что и теперь, из недр того же московского общества, уже начинают выделяться личности, подобные Чацкому. Таков, напр., двоюродный брат. Скалозуба— «прекрасный человек», который, однако,
... крепко набрался каких-то новых правил:
Чинь следовал ему-он службу вдруг оставил,
Вь деревне книги сталь читать.
Таков еще родственник княгини Тугоуховской:
Чиновь не хочеть знать! Онь-химик, он-ботаник,-
Князь Федор, мой племянник.
Благодарим, что дочитали до конца!
Поддержите нас, пожалуйста! Ставьте лайк, подписывайтесь на канал музея и делитесь нашими публикациями с теми, кому они могут быть интересны и полезны. До встречи в музее!