Этой осенью студент из Китая подарил мне сувенир: золотую медаль с изображением Храма Неба (см. фотографии) – одним из самых узнаваемых символов Пекина.
В связи с этим я вспомнил свой разговор с профессиональным китаеведом. Я спросил его, как древние китайские философы понимали счастье. И он рассказал много интересного.
Оказывается, древние китайцы говорили о внутреннем, индивидуальном счастье не так много. В древнекитайском языке было слово, которое покрывало значение обычного экономического, социального (с небольшой примесью религиозности) и политического счастья — фу (福), но его вряд ли можно назвать «внутренним». Про «гармонию сердца» говорили, но ничтожно мало по сравнению с «гармонией» социально-политической или общеприродной.
В целом, в древнекитайских философских школах упор на слово «счастье» не делали.
Если же говорить о целях человеческой жизни, то конфуцианцы в общем считали, что цель — в раскрытии всех талантов человеческой природы, которые осмыслялись прежде всего в этико-политическом ключе (те благодеяния, которые ты можешь сделать другим людям), даосы — в том, чтобы прийти в такое состояние сознания, чтобы вообще «снять» вопрос о счастье или несчастье, целях и всех прочих удручающих дихотомиях. Другие школы (моисты, легисты) о единичном человеке предпочитали особо не говорить, а скорее концентрировались на социально-политическом мире в целом или отдельных государствах (т.е. на политической философии).
В этом смысле шаблонное представление о том, что древние китайцы только и делали, что говорили про внутреннюю гармонию, несколько ошибочно. Подозреваю, что оно в значительной степени рождено желанием уже современного европейского человека получить готовые и простые ответы на очень непростые вопросы.