Глава 0: Пролог
Дым застилал глаза, едкий и густой, пахнущий горелым деревом, расплавленным металлом и жареным мясом. Последнее вызывало у него тошноту, но он давно научился игнорировать позывы тела. Он стоял на пороге, вернее, на том, что от него осталось — на груде обугленных бревен и почерневшего камня, что когда-то было парадным входом в поместье Грейманов. За его спиной выл ветер, гуляя по опустошенному парку и принося с собой хруст ломающихся под его тяжестью ветвей вековых дубов.
Вальмонд горел. Не просто поместье. Горел весь его старый мир. Столбы черного дыма поднимались со стороны города, разнося по долине запах революции. Здесь же, на холме, было почти тихо, если не считать потрескивания тлеющих углей и далекого, приглушенного крика. Победа пахла пеплом. И смертью.
Вольфгар медленно разжал пальцы, онемевшие от того, что слишком долно сжимали рукоять меча. В ладони, иссеченной шрамами и следами ожогов, лежал маленький, истончившийся от времени лоскуток. Шелк. Бледно-голубой, цвета незабудки, цвета ее глаз. Он нашел его в самой сердцевине этого ада, в мраморном зале, где когда-то кружились пары под звуки рояля. Теперь от зала остались лишь почерневшие колонны да горстка драгоценностей, бесполезно плавившихся в жаре.
Он поднес лоскуток к лицу. От него не пахло ни дымом, ни смертью. Только едва уловимым, призрачным ароматом лаванды и чего-то еще, чего не мог определить — может, надежды, может, невинности. Того, что было навсегда утрачено.
«Твоя свобода... для меня... я не знаю, что это».
Ее голос, тихий и четкий, прозвучал в его памяти так явственно, будто она стояла рядом, касаясь его плеча. Он помнил тот день. Сырой подвал, скрип половицы, тепло ее руки. Он помнил все. Каждый взгляд, украденный в полумгле каретного сарая. Каждое слово, сказанное шепотом сквозь решетку. Алую полосу хлыста на ее щеке. Холодок стального клинка, спрятанного под полом. Ее веру, которая стала для него и благословением, и проклятием.
Он пришел сюда за ответом. За финалом. Чтобы посмотреть в глаза призракам своего прошлого и либо похоронить их, либо пасть от их рук.
Но дом был пуст. Лишь призраки остались.
Он сомкнул пальцы на шелке, чувствуя, как хрупкая ткань впивается в загрубевшую кожу. Это был весь его остаток. Все, что связывало его с тем мальчишкой, что дрожал в клетке и мечтал о свободе. С тем юношей, что танцевал с призраком в лунном саду. С тем воином, что верил, что можно остаться человеком, сражаясь с чудовищами.
Он оглянулся. На каменной плитки террасы, не тронутой огнем, лежал труп в синем мундире с серебряными пуговицами. Морвен. Его люди нашли его пытавшимся бежать через подземные ходы. Лицо лорда, всегда такое надменное, теперь застыло в маске немого ужаса. Вольфгар чувствовал не торжество, лишь пустоту. Уничтожение одного чудовища рождало другого. Он сам. И Адальберт, чья ярость, наконец, нашла выход в этой бойне.
«Мы не звери!» — его собственный крик, раздававшийся когда-то в лесу, над свежей могилой, теперь казался насмешкой. Сегодня они были зверями. Прекрасными, ужасными, неудержимыми. И это принесло им победу.
А где же она?
Вопрос жгл изнутра сильнее любого огня. Он приказал обыскать каждую комнату, каждый потайной ход. Ничего. Лишь этот лоскуток. Намек. Загадка.
Он сделал шаг вперед, через порог. Пепел хрустел под сапогами. Он шел по главному залу, его взгляд скользил по обугленным портретам предков Греймана, по оплавленным канделябрам. Здесь его впервые представили Совету как «прирученного зверя». Здесь Аларик Грейман демонстрировал свою власть. Теперь власть лежала в руинах.
Он поднял голову. Сквозь провалившуюся крышу было видно небо. Не викторианское, затянутое смогом, а чистое, холодное, предрассветное. Небо свободного Вальмонда. Цена этой свободы была выжжена в его душе огнем.
Он снова посмотрел на лоскуток в своей руке. Крошечный островок прошлого в море пепла. Он не знал, что он означал. Прощание? Призыв о помощи? Последний дар?
Он не знал, что будет делать дальше. Возглавить новую нацию, как хотели его сородичи? Продолжить войну, пока последний человек не сложит оружие, как требовал Адальберт? Или... отправиться на ее поиски? Оставить все это позади и последовать за призраком, за запахом лаванды и надежды?
Вольфгар глубоко вдохнул, наполняя легкие воздухом, пахнущим дымом и свободой. Он был вождем. Победителем. Избавителем. И одиноким волком у горящего порога своего сердца.
Он сжал шелк в кулаке. Его взгляд, полный боли и непоколебимой решимости, был обращен к догорающему городу.
Начинался новый день. И ему предстояло сделать выбор.
Глава 1: «Трофей»
Ледяная сырость подвала впивалась в босые ступни тысячами невидимых игл. Вольфгар съежился в углу деревянной клетки, стараясь исчезнуть, втянуть голову в плечи, стать меньше. Воздух был густым и сложным: вонь старой соломы, кислый дух немытого тела, едкая угольная пыль и вездесущий, терпкий запах лошадей. Луч света из зарешеченного оконца под потолком выхватывал из мрака танцующие частички пыли. Они кружились в золотом столпе, словно в такт звукам рояля, доносившимся из главного дома.
Шаги, отдавшиеся по каменным плитам, заставили его замереть, превратиться в камень. Дверь в каретную с скрипом отворилась. Вольфгар зажмурился, сквозь ресницы пытаясь разглядеть вошедших.
— Я не трачу твое время, Эдгар. Я его инвестирую.
Твердый, отчеканенный голос заставил его инстинктивно вжаться в пол. На границе светового пятна замер лорд Аларик Грейман. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем темно-сером сюртуке. Его лицо с резкими чертами и седыми баками напоминало изваяние из гранита. Стальные глаза-буравчики медленно скользнули по клетке, по миске с затхлой водой, по скомканной соломе, по нему. Взгляд был лишен злобы — лишь холодная, расчетливая оценка.
— Инвестируете? В этого щенка? — фыркнул его спутник, лорд Эдгар Морвен. Тучный, в безвкусно дорогом камзоле, он вертел в руках трость с набалдашником в виде серебряного волка, впивающегося в горло оленя. — Они — биологический мусор, Аларик. Сильные, да. Но животные. Их место — на арене, в шахтах или на виселице. Как и поступили с его отцом.
В висках у Вольфгара застучало. Из памяти всплыл образ: огромный великан с теплыми, как летнее солнце, желтыми глазами. Зигфрид. Его громовой смех грел душу. Потом пришли солдаты в синих мундирах. Все было громко и стремительно: лай псов, чужие крики, оглушительные хлопки. Кто-то сильный, пахнущий дымом и кровью, грубо оттолкнул его в папоротник. «Молчи!» — прошипел знакомый голос. Когда все стихло, он выполз. Отец лежал ничком, а его темная кровь густо пропитывала мох.
— Его отец был не просто «одним из них, — парировал Грейман, делая шаг вперед. Его взгляд скользнул по Морвену, и в нем мелькнуло легкое презрение. — Он был Зигфрид из рода Железных Клыков. Один из последних старых вождей. Его смерть была тактической победой. Но живой символ… живой символ — это стратегический актив.
— Стратегический? — Морвен язвительно хмыкнул. — Ваши фантазии, Аларик, погубят вас. Они воют на луну и рвут глотки. Они не способны понять нашу культуру. Этот «актив» однажды перегрызет вам горло, пока вы спите.
Грейман не удостоил его ответом. Он медленно присел на корточки, оказавшись на одном уровне с мальчиком. Вольфгар почувствовал, как под этим стальным взглядом по спине пробежали мурашки. Казалось, эти глаза видят все — и страх, и ненависть, и смутные воспоминания.
— Ты понимаешь мои слова, детеныш? — голос лорда был ровным, без угрозы, но и без тепла.
Вольфгар кивнул, сглотнув комок в горле. Язык людей — язык коротких приказов и шипящих насмешек — въелся в его сознание, как раскаленное железо. Родная речь, полная гортанных звуков и мягкого ворчания, уходила, как уходит сон после пробуждения.
— Хорошо. Отныне твоя жизнь принадлежит мне. Ты будешь есть из моих рук, спать под моей крышей и повиноваться моим правилам. Я оставил тебя в живых, когда мог приказать пристрелить, как бешеного пса. Не забывай этого. — Он помолчал, изучая его. — Твое прежнее имя… оно стерлось. Как стерся твой род. Отныне ты — Вольфгар.
Он произнес это имя — имя, данное ему матерью в честь деда-героя, имя, что означало «Копье Волка» — с легкой, почти неуловимой насмешкой. В его устах оно звучало как кличка для пса.
— И каков же план по «окультуриванию» этого живого символа? — не отставал Морвен, с недоверием оглядывая тщедушную фигурку в клетке.
— Образование. Дисциплина. Я не буду делать из него послушного пуделя. Я вышкую из него мастифа. Преданного, сильного, узнающего только мой голос. — В голосе Греймана зазвучали спокойные, уверенные нотки. Он видел не испуганного ребенка, а ходячее доказательство собственного могущества. — Представь, Эдгар, какое впечатление это произведет на Совет, когда рядом с моим креслом будет лежать не просто зверь на цепи, а внук Зигфрида, признавший своим господином именно меня.
Внезапно дверь приоткрылась, и в щели показалось бледное, испуганное личико. Девочка. Изабелла. В пышном белом платье, с локонами цвета спелой пшеницы, она казалась призраком из того другого мира — мира света и музыки. Ее широко распахнутые глаза, синие, как летнее небо, с любопытством скользнули по клетке и остановились на нем.
— Папа? — тиро позвала она. — Мама просит тебя. Там… гости.
— Изабелла, я запрещал тебе приходить сюда, — голос Греймана не повысился, но в нем прозвучала сталь. — Немедленно вернись в дом.
Но девочка на мгновение задержалась. Ее взгляд встретился с взглядом Вольфгара. В ее глазах не было страха, ни брезгливости, ни любопытства. Был лишь чистый, неотфильтрованный интерес. Она сунула руку в кармашек платья и, украдкой глянув на отца, бросила между прутьев клетки что-то маленькое и желтое. Предмет упал в солому с легким шуршанием.
Затем она, словно птенец, вспорхнула и исчезла за дверью.
— И ваша дочь, я смотрю, перенимает ваши экстравагантные привычки, — ядовито заметил Морвен.
Грейман медленно поднялся. Он снова повернулся к клетке, его лицо было бесстрастным.
— Ты — моя собственность, Вольфгар. Единственная ценность твоей жизни — это та, которую вложу в тебя я. Помни об этом.
Он развернулся и вышел. Морвен, бросив на клетку последний уничижительный взгляд, последовал за ним. Дверь закрылась. В каретной снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь далекими звуками рояля.
Вольфгар несколько минут не шевелился. Потом его взгляд упал на желтый комочек в соломе. От него исходил сладкий, незнакомый, дразнящий аромат. Слюна предательски наполнила рот. Он пополз вперед, двигаясь бесшумно, как тень, схватил драгоценность и отполз назад, в свой угол.
Засахаренный имбирь обжег язык ослепительной, невероятной сладостью. Это был вкус того другого мира. Теплого, светлого и недосягаемого.
Он сжал свои маленькие, уже покрытые мозолями кулаки. Он не был трофеем. Он не был Вольфгаром. Он был сыном Зигфрида. И он поклялся себе, растапливая сладость на языке, что однажды станет свободным. Или умрет. Но не как пес. А как вождь.
__________________
Глава 2: «Урок смирения»
Воздух в каретном сарае застыл, неподвижный и пыльный. Холод был уже не сырым, подвальным, а сухим, впитавшимся в старую кожу сбруи и дерево упряжи. Цепь, прикованная к железному кольцу в стене, отмеряла три шага. Не больше. Ошейник из грубой кожи впивался в шею, натирая кожу до крови. Но сегодня все изменилось.
Дверь открыл не стражник с похлебкой, а сэр Калеб Торнвуд. Его высокая, сутулая фигура на мгновение заслонила свет из коридора. В руках он держал не миску, а два деревянных меча — грубые палки с импровизированными гардами.
— На, щенок.
Его голос был хриплым, словно камни перекатывались в груди. Один клинок он бросил к ногам Вольфгара. Тот инстинктивно отпрянул, прижимаясь спиной к холодному камню. Его глаза, уже не дикого зверя, но еще не человека, с вызовом следили за каждым движением старого слуги.
Калеб не выражал ни гнева, ни сочувствия. Его изборожденное морщинами лицо оставалось маской бесстрастия.
— Лорд приказал. Ты будешь драться. Но чтобы драться и выжить, нужно учиться. А чтобы учиться — нужно сломать то, что мешает.
Вольфгар не шевельнулся. Деревяшка лежала между ними, как граница двух миров.
— Не хочешь? — Калеб пожал одним плечом, и этот жест был полон глубочайшего безразличия. — Твоя воля. Тогда так и останешься цепным псом. Зигфрид, твой отец, говаривал, что даже в клетке можно сохранить свободу. Видно, ошибался.
Имя отца, произнесенное этим бесстрастным голосом, сработало как удар хлыста. Вольфгар с тихим рыком наклонился, схватил меч. Дерево было чужим, неживым, неприятно гладким в его ладони, привыкшей к шершавой коре и влажной земле.
Калеб, не меняясь в лице, принял стойку. Легкую, собранную, экономную до последнего мускула.
— Защищайся.
Первый удар Вольфгара был чистым, необузданным выплеском ярости. Он бросился вперед, меч в его руке был дубиной, цель — сокрушить. Калеб отступил на полшага, и деревянный клинок со свистом рассек пустоту. Едва заметное движение запястья — и ответный удар жалом пришелся по костяшкам пальцев. Острая, унизительная боль заставила Вольфгара отскочить с подавленным вскриком.
— Ярость — это огонь. Слепит и сжигает того, кто ее носит, — прокомментировал Калеб, его дыхание оставалось ровным. — Воля — это сталь. Холодная, острая и направленная. Ты — костер в ночи. Я — клинок в темноте.
Следующие минуты стали уроком смирения. Вольфгар метался, пытался укусить, использовать цепь, чтобы опутать ноги противника. Калеб парировал каждый выпад с пугающей, почти машинной эффективностью. Его меч находил уязвимые места: запястья, локтевые сгибы, колени. Это не были калечащие удары, но каждый был выверен, как математическая формула боли. Он не просто отражал атаки; он читал намерения, видел их зарождение в напряжении мышц, в блеске глаз.
— Ты предсказуем, — хрипел Калеб, уходя от очередного взмаха, больше похожего на удар лапы. — Дышишь глубже, когда готовишься к прыжку. Смотришь туда, куда хочешь ударить. Для меня ты — открытый свиток. А свиток, который может прочесть враг, следует сжечь.
Вольфгар, тяжело дыша, опустил меч. Его тело горело от синяков и ссадин, но душа болела сильнее. Его природная сила, его ярость — ничего не стоили против этого холодного, отточенного умения.
— Зачем? — вырвалось у него. Слово, горькое и резкое, было первым добровольным звуком, обращенным к тюремщику. — Зачем ты это делаешь?
Калеб замер. На мгновение его каменная маска дрогнула. В глубине усталых глаз мелькнуло что-то — отголосок давно уснувшей боли.
— Потому что долг — это крест, который несешь, пока хватает сил, — его голос снова стал грубым и пустым. — А еще потому, что тупой клинок в руках дурака опаснее для него самого. Лорд хочет сделать из тебя оружие. Мое дело — отковать тебя так, чтобы ты не сломался в первую же битву.
Он бросил свой меч на пол рядом с Вольфгаром. Дерево глухо стукнуло о камень.
— Думай. Прежде чем обнажить коготь — думай. Завтра будет хуже.
С этими словами он развернулся и вышел. Дверь закрылась, вернув сараю его гнетущую тишину.
Вольфгар стоял, тяжело дыша, сжимая в потной, избитой ладони деревянный меч. Цепь тянула его назад, к стене, к его участи вечного пленника. Но внутри, сквозь ярость и боль, пробивалось нечто новое. Тихое и холодное. Он смотрел на свои растертые в кровь костяшки, чувствуя, как боль пульсирует в такт сердцу. Это была иная боль — не просто физическая, а боль рождающегося в муках воина.
__________________
Глава 3: «Кровь на розовом песке»
Песок на арене был розовым от заката и багровым от крови. Он хрустел на зубах. Гул толпы бил в виски — тысячеголовая гидра, ревущая с трибун амфитеатра. Воздух густел от испарений пота, нагретого камня и медной вони свежей крови. Вольфгар стоял в эпицентре этого ада, сжимая рукоять зазубренного тренировочного меча. Его последний противник, громила по кличке Борк, уже затих, истекая жизнью на песке. Но ненасытная утроба цирка требовала новой жертвы.
— ВОЛЬФ-ГАР! ВОЛЬФ-ГАР! — катилась по рядам мерзкая, сладострастная мантра.
Он стоял, переводя дух. Знакомая дрожь в мышцах сменялась леденящим спокойствием. Этому не учил Калеб. Этому учили бесчисленные бои, стиравшие с души слой за слоем, обнажая холодный, оголенный нерв. Он поднял взгляд на затененную ложу. Под бархатным балдахином, как идол, восседал лорд Аларик Грейман. Рядом, бледная, как призрак, застыла Изабелла. Их взгляды скрестились на мгновение — в его бушевала немая буря, в ее плескалась вечная, тщетная жалость. Он ненавидел это сострадание почти так же сильно, как презирал бы одобрение.
Ритм скандирования сменился. Из ревущего потока вырвался новый звук — гортанный, полный презрения и старой боли вопль.
Из-за решетки, волоча ногу, на свет выполз старый Герман. Его тело напоминало карту былых сражений, испещренную шрамами. Левая рука безжизненно болталась — подарок надсмотрщиков недельной давности. Но глаза… Желтые, как осенняя луна, пылали таким огнем, что, казалось, могли прожечь душу.
— Двигайся, старый хромой черт! — зарычал стражник, тыча в него древком алебарды. — Покажи этому выкормышу, как подыхают настоящие волки!
Герман проигнорировал его. Он медленно повернул голову, и его взгляд, тяжелый и неумолимый, впился в Вольфгара.
— Слышишь их, сын Зигфрида? — его хриплый голос резал уши острее клинка. — Они хотят хлеба и зрелищ. Они хотят, чтобы ты, последняя кровь вождей, резал глотки своим, дабы их жирные боги не скучали.
Вольфгар почувствовал, как сжимаются его кулаки. Он видел, как Изабелла невольно поднесла руку к губам.
— Замолчи, — прошипел он. В голосе звучала не просьба, а отчаянная команда.
— Я молчал всю свою проклятую жизнь! — Герман выпрямился во весь свой невысокий рост, обращаясь ко всем, кто стоял за решеткой. — Они сломали наши тела, но не нашу память! Твой отец не лизал бы сапоги этим тварям! Он умер стоя!
Стражник, взбешенный неповиновением, с размаху ударил Германа древком по спине. Раздался глухой, влажный хруст. Старик с стоном осел на колени, но не упал. Он снова посмотрел на Вольфгара, и теперь в его взгляде не было вызова. Лишь последний, исчерпывающий приказ.
— Не забудь… чей ты сын…
Второй удар, на этот раз лезвием, рассек ему горло. Быстро, без пафоса. Тихое, пугающе будничное хлюпанье — и тело старого воина тяжело рухнуло на песок.
На арене воцарилась тишина. Глубокая, оглушительная, звенящая.
И в этой звенящей пустоте Вольфгар услышал это. Не крик. Шепот. Он шел из-под трибун, из темных арок. Слово, которое он не слышал с тех пор, как умер его отец.
— Вождь…
Оно пронеслось, едва слышное, но прожигающее насквозь.
Вольфгар посмотрел на тело Германа. На алебастровую бледность Изабеллы. На кровь на своем деревянном мече. И на стражника, который, самодовольно хмыкая, вытирал окровавленный клинок о штаны.
В его сознании, отточенном годами тренировок, все встало на свои места. Уроки Калеба, боль унижений, ярость каждого потерянного дня — все спрессовалось в единый, идеально отшлифованный кристалл воли.
Он не зарычал. Не изменился в лице. Он просто развернулся к стражнику и, глядя ему прямо в глаза, на безупречном языке угнетателей, произнес тихо, но с такой ледяной четкостью, что каждое слово врезалось в тишину:
— Твое последнее пророчество.
Стражник не успел понять. Деревянный меч в руке Вольфгара описал короткую, смертоносную дугу. Удар, отточенный в тысячах спаррингов, пришелся в основание горла, поверх стального воротника.
Человек захлебнулся собственной кровью и рухнул.
Трибуны взорвались хаотичным ревом. Но Вольфгар уже не слышал его. Он стоял над двумя телами — учителя и палача — и чувствовал, как с души спадают невидимые оковы, державшие куда крепче железной цепи. Он поднял голову и встретился взглядом с Алариком Грейманом. Лицо лорда было маской, но пальцы, впившиеся в подлокотники кресла, были белы от напряжения.
Потом его взгляд нашел Изабеллу. Ее ладонь была прижата к губам, но в широко распахнутых глазах, полных ужаса, он увидел нечто новое. Не жалость. Признание. И почти… гордость.
Заскрипела решетка, поднимаясь. Раздались тревожные крики капитана стражи.
Вольфгар повернулся к тем, кто стоял за ней — к своим. К тем, чьи спины носили следы кнутов, чьи души тлели под пеплом покорности. Он поднял окровавленный деревянный клинок, и его голос, обретенный вновь, прорвался сквозь гам:
— Сегодня их песня стала похоронным маршем! Их арена станет их могилой! За Германа! За Зигфрида! ЗА СЕБЯ!
И из сотни глоток вырвался один-единственный, яростный рев, в котором слились боль, ненависть и тоска по воле. Искра, которую так бережно хранил Герман, упала в бочку с порохом. И грянул взрыв.
__________________
Глава 4: «Уроки иного рода»
Сезон дождей вступил в свои владения, превращая мир за стенами каретного сарая в серую, размытую акварель. Холод стал сырым, проникающим в кости. Уроки Калеба превратились в суровую рутину. Боль стала привычным спутником, а ярость, некогда слепая, теперь тлела под спудом воли, которую он учился раскалять, не давая вспыхнуть.
В один из таких дней, когда дождь барабанил по крыше, скрипнула неприметная дверь в стене — та, что вела в заросший зимний сад. На пороге стояла Изабелла. Темный плащ и капюшон делали ее похожей на юную тень.
Калеб замер, его спина на мгновение выпрямилась неестественно прямо.
— Леди Изабелла, — его хриплый голос прозвучал с суровой почтительностью. — Вам не подобает быть здесь.
— Я знаю, сэр Калеб. — Она не смутилась, ее взгляд скользнул к Вольфгару, застывшему в тени. — Я принесла кое-что. Для… для его обучения.
Она разжала ладонь. На ней лежали несколько помятых ромашек и веточка мяты, чей свежий запах вступил в схватку с затхлым воздухом сарая.
Калеб посмотрел на цветы, потом на девочку. В его глазах на миг отразилась усталая горечь.
— Обучения? — переспросил он без усмешки.
— Вы учите его языку стали, сэр Калеб. — Голос Изабеллы внезапно зазвучал по-взрослому. — Но если он забудет все остальные языки, он станет лишь инструментом. А инструменты ломаются.
Она сделала шаг и осторожно положила цветы на ящик с инструментами. Пахло медом и солнцем, запахами другого мира.
— Ваш отец… — начал Калеб, но слова застряли.
— Мой отец приказал вам выковать оружие, — тихо, но четко закончила за него Изабелла. — Он не приказывал вам убивать в нем все остальное.
Она развернулась и скрылась за дверью.
Калеб еще мгновение стоял, глядя в пустоту. Потом медленно повернулся к Вольфгару.
— Видишь? — его голос вновь стал инструктивным. — Это называют слабостью. Прекрасной, благоухающей слабостью. Она может стать петлей на твоей шее. Но… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень чего-то давно похороненного, — именно она отличает воина от палача. Запомни и это. А теперь кончай. Прибери свое место.
Он ушел. Вольфгар медленно подошел к ящику. Он коснулся пальцем хрупкого белого лепестка. Память всколыхнулась в нем — запах луга, тепло солнца, материнские руки. Это воспоминание ранило глубже, чем любой удар деревянного меча.
Он не убрал цветы.
Изабелла стала появляться чаще. Она приносила потрепанный фолиант с гравюрами древних битв, ломоть свежего хлеба, огарок свечи. Калеб не одобрял, но и не препятствовал.
Однажды, после ее ухода, он сказал, глядя куда-то поверх головы Вольфгара:
— Она создает в своем воображении героя, которого не существует. Не позволяй ей обманываться. И не обманывайся сам.
Но Вольфгар начал ждать этих визитов. Она была единственной, кто видел в нем человека.
Однажды она принесла небольшую книгу в потертом кожаном переплете.
— Это… легенды. О твоих… о северных героях. Я подумала… вдруг ты узнаешь кого-то.
Она протянула книгу. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Ее кожа была обжигающе теплой. Он отдернул руку, будто коснулся раскаленного металла.
На пожелтевшей странице был изображен седовласый исполин. Под изображением старинным шрифтом было выведено: «Зигфрид Железный Клык. Последний Король Севера».
Кровь ударила ему в виски. Он поднял на нее взгляд, полный немого вопроса.
Изабелла потупила взгляд.
— Я нашла ее в запретном крыле библиотеки отца. Он велел сжечь все такие книги после… после того дня.
Она посмотрела на Вольфгара, и в ее глазах вспыхнул огонек.
— Но я спрятала эту.
Вольфгар сжал книгу так, что корешок жалобно затрещал.
В этот момент дверь с силой распахнулась. На пороге стоял лорд Аларик Грейман. Его взгляд скользнул по дочери, по книге в руках Вольфгара, по фигуре Калеба в тени.
Не говоря ни слова, он медленно извлек из-за пояса тонкий, гибкий хлыст.
— Кажется, моя дочь забыла о субординации, сэр Калеб. А твой ученик — о своем месте. Напомни им.
Хлыст свистнул в воздухе. Вольфгар инстинктивно рванулся вперед, но удар пришелся не по нему.
Резкий, влажный щелчок — и по щеке Изабеллы расползлась алая полоса. Она не вскрикнула, лишь издала короткий, задыхающийся звук. Ее глаза наполнились шоком и жгучим стыдом.
— В дом. Сейчас же, — произнес Грейман. В этих словах не было места неповиновению.
Изабелла, прижав ладонь к лицу, выбежала.
Грейман повернулся к Калебу.
— Еще один просчет, старый друг. Я нанял тебя, чтобы ты выковал клинок, а не растил слюнявого мечтателя. Исправляй. И чтобы я больше не видел здесь мою дочь.
Он ушел. В сарае воцарилась гнетущая тишина. Калеб на мгновение зажмурился, будто стараясь заглушить боль, а затем его лицо снова стало каменной маской. Он подошел, вырвал книгу из ослабевших пальцев Вольфгара и швырнул ее в угол.
— Видишь? — его голос был безжизненным. — Я предупреждал. Теперь… подними меч. Забудь о сказках. Есть только сталь. И воля.
Вольфгар поднял деревянный клинок. Его рука дрожала, но не от страха. Он смотрел на дверь, за которой исчезла Изабелла, и в его глазах разгорался новый огонь. Не слепая ярость зверя. Не покорность раба. А холодная, кристаллизовавшаяся ненависть воина.
Он бросил взгляд на книгу в углу. Калеб был не прав. Он не забудет. Ни легенд, ни тепла ее руки, ни алого знака на ее щеке. Он спрячет это глубоко внутри. И однажды это станет силой.