Меня разрывает изнутри. Тихо, почти беззвучно, но с таким треском, что, кажется, его слышно за километр. Внутри меня бушует война, где на одном фронте – розовые облака и ангельский смех, а на другом – паника, черная и липкая, как деготь.
У меня будет третий ребенок.
Эти слова я еще не произнесла вслух. Я ношу их в себе, как украденную драгоценность – и любуюсь ею, и боюсь, что меня поймают. Поймают и спросят: «А ты уверена, что справишься?»
Я не уверена. Я в ужасе.
Мой разум, этот занудный бухгалтер, уже выдает циферки. Не денег – с этим как-нибудь. Он выдает калькуляцию любви, времени и сил.
«Смотри,– шепчет он, тыкая меня холодными цифрами. – Сейчас у тебя двое. Ты делишь себя пополам. Иногда это получается криво, ты бежишь от одного к другому, чувствуя вину. А теперь ты будешь делить на ТРОИХ. Представляешь? Это же дроби, крошечные кусочки! Хватит ли?»
Я смотрю на своих спящих детей. На их ресницы, разметавшиеся по щекам. На доверчиво разжатые ладошки. Я их люблю до физической боли, до спазм в горле. Эта любовь – огромный, бездонный океан. Но я же не Нептун, чтобы управлять океанами! Я – жалкий человек с дырявым ведерком, который пытается зачерпнуть эту бездну и донести до каждого, не расплескав.
А что, если ведерко протечет? Что, если я дам этому новому, самому маленькому и беззащитному, лишь огрызки своей усталости? Остатки терпения, выжатые, как лимон, после школьных домашних заданий и истерик двухлетки? Он придет в этот мир за своей долей счастья, а я протяну ему лишь вымотанную улыбку и полусонную колыбельную.
Меня пугают ночи. Эти бесконечные коридоры между кроватями. Сейчас я уже падаю с ног. А что будет, когда к этому маршруту добавится еще одна, крошечная станция? Я сломаюсь. Я превращусь в зомби, в тень, которая шипит на собственных детей лишь за то, что они не спят.
Меня пугают дни. Эта вечная ярмарка тщеславия под названием «работа-дом-детский-сад-школа-кружки». Я уже жонглирую, как цирковой уродец, шарами, которые вот-вот упадут. А мне подбросят еще один. И он будет самый хрупкий. Стеклянный.
И самый страшный вопрос, тот, что шепчет мне в самое ухо по ночам ледяной голос: «А первых двоих ты… предашь?» Заберу ли я у них часть себя, их мамы, которая и так вечно на взводе, чтобы отдать новенькому? Они не просили этого. Они любили меня целиком. А теперь им придется довольствоваться версией 2.0 – более усталой, более раздражительной, вечно кого-то держащей на руках.
Я виню себя за эти мысли. Это же ребенок! Мой ребенок! Часть меня и самого любимого в мире человека. Его уже любят, по нему уже скучают, ему уже поют песни в мыслях. Я представляю его запах, его первую улыбку, ту самую, что отменяет все бессонные ночи. Я хочу его так сильно, что у меня перехватывает дыхание. Это животное, всепоглощающее желание – обнять еще одно свое маленькое чудо.
Это парадокс. Это шизофрения. Одно сердце, разорванное на две абсолютно равные, но воюющие половины.
Половина, которая хочет, кричит: «Он принесет с собой не работу, а еще больше любви! Любовь не делится, она умножается! Старшие научатся заботе, наша семья станет только крепче! Мы справимся! Мы – команда!»
Другая половина, которая боится, рыдает: «А если не справимся? Если я утону? Если все они будут несчастны из-за моей неспособности объять необъятное?»
Я не знаю, кто победит. Я сижу на полу в детской, вглядываюсь в тест с двумя полосками – этими воротами в новый мир – и плачу. Плачу от счастья, от ужаса, от надежды и от паники.
Я еще не мать троих детей. Я – поле боя. И самый главный бой сейчас – не с пеленками и недосыпом, а с собственной верой в себя.
Прости, мой маленький, еще не рожденный. Твоя мама немного струсила. Но знай: даже сквозь этот страх, сквозь эти слезы, я уже иду к тебе. Потому что желание встретиться с тобой – сильнее любого страха.
И, может быть, в этом и есть ответ. Не в том, чтобы не бояться, а в том, чтобы идти вперед, даже когда коленки подкашиваются от ужаса.