Часть1. Гл. 1. Продразвёрстка
Жизнь дается всего один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно
больно за бесцельно прожитые годы, чтобы
не жег позор за подленькое прошлое.
Островский – «Как закалялась сталь».
Я пришёл сегодня в гости к своему старенькому соседу по лестничной площадке, дяде Мише Вамзеру – герою революции и трёх войн, с просьбой, рассказать, как это всё у него начиналось? Бабуля моя говорила, что он воевал с шестнадцати лет ещё в Гражданскую. Потом участвовал в финской компании, в 1939 году. А в Отечественную войну он служил в разведке. Потом, когда ушёл с воинской службы, выучился на реставратора мебели и до своих 73–х лет, работал по этой профессии в Эрмитаже.
Дело в том, что нам, в школе, я тогда учился в 6 классе ленинградской школы номер 30, задали домашнее сочинение на тему «Как становятся героями?». Было предложено два варианта: пионер-герой Павлик Морозов или, второй вариант, — твой знакомый, ставший героем. Все ребята решили писать о Морозове, он был ближе по духу, да и о нём было больше информации в учебнике.
- Ой, Боренька, - начал свой рассказ сосед – правда - она такая, что о ней сегодня и нельзя писать-то вслух.
Но я тебе, конечно, расскажу, нужно поддержать советскую школу. И дядя Миша хитренько улыбнулся.
А знаешь что, сосед, хочешь я дам тебе рассказ о своей жизни, который написал давно, когда глаза мои ещё могли хорошо видеть.
Рассказ дяди Миши.
Родился я очень давно, ещё в 1903 году. Место моего рождения – Украина, маленькое еврейское местечко. Семья наша была почти бедная, как, впрочем, и все остальные еврейские семьи в округе. Местечко наше называлось ЗабЫтовка. Оно было небольшим, но и не таким, чтобы уж совсем маленьким. У нас была даже своя синагога и Раввин. Поэтому к нам, в Забытовку, по субботам, съезжались евреи со всех близких местечек. Так вот, в той–то синагоге, первого апреля 1903 года, в книге «Рождённых», был записан мальчик Моисей Вамзер, рождённый от Соломона и Ребекки Вамзер. Это-то и был я.
Ближе всего к Забытовке находились три поселения: русская деревня Покровка, украинское село Волынька, да польское село Урода, что в переводе с польского на русский язык – красота,
Каждый народ занимался своим делом. Все, кроме евреев, занимались сельским хозяйством. Евреям же было запрещено властями иметь земельные наделы. Нет, малюсенький огородик, под окнами, жители Забытовки имели. Как-то выживали. В основном, занимались всякими ремёслами и чуть-чуть торговали.
В нашем районе жизнь была спокойная. Случались, конечно, и еврейские погромы в других местечках, но в Забытовку погромщики не заходили.
Причиной тому был наш мудрый Раввин - Арон Михелзон. Наши, и не наши евреи (и даже не евреи) часто приходили к нему за советом. Этот человек, казалось, знал ответы на все вопросы. Арон Михелзон организовал у нас в местечке пожарную дружину. Дружина была хорошо слажена и даже тушила несколько раз пожары в соседних сёлах. А ещё, так, на всякий случай, дружинники имели несколько настоящих ружей. Так что, если Раввин, не смог бы договориться с погромщиками оставить нас в покое, так мы могли за себя постоять. И они таки это знали.
А ещё, наши пожарники имели пожарную, общественную лошадь по кличке Красотка. Правда, это была очень старая кобыла с большим животом, заплетающимися ногами и бельмом на левом глазу. Нет, кажется на правом. Ну, это смотря с какой стороны смотреть, сказал бы сейчас на это наш Раввин Михелзон.
Я, тогда ещё не Миша, а четырнадцатилетний Мойша, участвовал в той пожарной дружине, и наравне со взрослыми мужчинами, учился стрелять и «скакать» на Красотке.
О свершившейся в 1917 году революции, мы ничего такого не подозревали и жили своей нормальной, тихой жизнью. Но однажды, это была весной 1918 года, к нам нагрянули вооружённые люди, как она себя называли - «Банда революционных большевиков». Они-то и объяснили, про революцию, Ленина, и что теперь мы свободные и можем делать всё, что хотим. Наши евреи сразу стали запахивать земли вокруг местечка, те, что веками пустовали. Мне же такая судьба, копания в земле, была не интересна, и я прибился к той банде красных конников. Мне выдали коня, и винтовку. Воевал я смело и даже был награждён карманными серебряными часами с надписью на них «Любимому мужу Александру». Они и теперь живы, только больше не ходят. Так я воевал, пока не ранили в ногу. Когда меня подлечили в госпитале, то возвращаться домой мне уже не хотелось, и подался я в Петроград на курсы, которые назывались «Пулемётные». Тогда-то, при получении документов, чтобы не было в будущем лишних вопросов, я не сказал, что я Мойша, и записали меня как Михаил Семёнович.
В 1918 году наши места коснулась, так называемая, «Продразвёрстка», а по сути, отъём у селян продуктов. В основном, конечно, брали у тех, у кого можно было что-то забрать. Сам-то я в это время мотался по фронтам, поэтому историю эту знаю лишь со слов моих родителей.
В нашем районе начали изымать продукты с русской деревни. Солдаты с уполномоченными, собрав всех жителей деревни у церкви, пообещали, что те, кто поможет власти, и укажет на укрывающих продукты, будет поощряться деньгами.
Бедняки сразу стали показывать на дома зажиточных крестьян, которых называли кулаками да середняками. А один местный бездельник, Ванька Остров по кличке Пердун, даже ходил с солдатами по домам крепких хозяев и указывал места, где те могли прятать зерно.
После русской Покровки, нагрянули солдаты и в польское село Уроды. Там бедняки не стали сдавать своих зажиточных крестьян. Но один стукач всё же нашёлся...
Когда продотрядовцы пришли в дом пана Добжинского, их сопровождал Нута Подольский - местный дурачок, который работал на пана. Он рассказал красноармейцам, что видел, как хозяин на рассвете закопал огромный мешок с зерном у себя в саду, а сверху навалил кучу навоза. Красноармейцы, как были, в башмаках с обмотками, да светлых гимнастёрках, взялись откапывать из-под навоза зерно. А дурачок Нута, помогал им...
Работали долго, вымазались все в навозе, но докопались наконец, до того, что спрятал Добжинский...
А потом солдаты крепко избили дурачка Нуту.
Накануне того дня, поздним вечером, в дом Раввина Михелзона пришёл Криштоф Добжинский, зажиточный крестьянин из польского села.
- Уважаемый Рав Михелзон, ты уже слышал о грабеже в русской Покровке, что мне делать? Научи, как спастись от этой беды.
- Пан Добжинский, скажите, а там по всем домам ходили? В бедные дома, как я слышал, и не заглядывали. А сильных крестьян грабили, потому, что на них бедные указали. Если Вы, пан Добжинский, боитесь, что лишитесь всего, сделайте так, чтобы никто из бедных не мог показать и пальцем в Вашу сторону.
Вы разделите всё зерно, что имеете, на три части. Меньшую - оставьте в своём амбаре. Пусть забирают красноармейцы, ведь же они не поверят, что у вас ничего нет. Ту часть, что чуть больше, раздайте в бедные дома - с условием, что они вернут вам его, когда продотряд уйдёт.
- Так они же не вернут назад ничего.
- Ну, во-первых, имея зерно, они уже побоятся, что и у них заберут его, и не укажут на Вас.
Во-вторых, вы же только что боялись, что у Вас отберут всё. Я думаю, что умные бедняки, вернут, хоть часть. Ну, а Вам, лучше лишиться малого, чем потерять всё.
И так, пан Добжинский, Вы же отдадите им не всё зерно.
Важно как Вы поступите с основной, большей частью. И тут вы должны будете точно следовать предложенному мной плану.
- Клянусь, Раб Михелзон, я сделаю всё, как Вы скажете.
Сегодня в доме одного нашего, очень бедного местечкового еврея Соломона Гиншица, случилась беда, и он не знает, как из неё выпутаться. Соломон обязательно придёт скоро ко мне за советом. У него умер помощник - старый осёл, и он не знает, куда и как его похоронить. И я ему подскажу, что есть человек, который за небольшую услугу с твоей стороны, возьмёт все хлопоты о похоронах осла на свои руки.
А Вы, сегодня ночью, снарядите подводу с основным зерном и привезёте его сюда, к тому бедняку Соломону. Он спрячет Ваше зерно. Но сделайте это ночью, в тайне от Ваших селян. А отсюда возьмёте тушу того осла и отвезёте к себе домой.
- Я Вас, Раб Мехелзон, не понимаю. У меня и так проблем выше головы, зачем мне ещё, простите, дохлый осёл вашего Соломона?
- Но Вы же, пан Добжинский, решили мне довериться, так хотя бы начните с того, что меня выслушайте.
И Раввин рассказал, как поступить поляку. Тот сделал всё, как тот ему посоветовал. Раздал часть зерна бедным. Спрятал основное зерно у голодранца Соломона. А ещё Добжинский, отвёз труп осла к себе домой и поступил с ним так, как велел Аарон Михелзон - закопал утром у себя в саду...
Часть1. Гл. 2. Коллективизация
Чистое небо, повсюду сады.
Вроде, не ждали крестьяне беды.
Бедным- отрепье. богатым- харчи,
Но появились партийцы в ночи...
Вера Зима - "Коллективизация".
После моего отъезда из Забытовки прошло 11 лет. Я приехал домой в отпуск уже красным командиром. И был это 1929 год – начало коллективизации.
Приехали в наш район представители из центра, привезли с собой городского человека, который должен был стать во главе нашего коллективного хозяйства. В центре решили, что в будущий колхоз войдут, кроме наших евреев из Забытовки, ещё и жители польского села Урода, русской деревни Покровка, да украинского села Волынька.
На базарной площади, что находилась между теми сёлами, собрали общее собрание. Прежде выступил представитель из центра, потом высказываться должен был народ.
Первым закричал Сбигнев Посовский из польского села:
- Я с жидами объединяться не стану!
Посовского подержали выкриками украинцы и русские.
Представитель ответил им, что теперь у нас жидов нет, и все национальности в свободной России равны. И он предлагает на место председателя колхоза вот этого товарища – и председательствующий показал на толстого дядьку, которого они привезли с собой.
Тут за всех ответил, уважаемый людьми, пожилой поляк, Криштоф Добжинский:
- Ну, раз по иному, без колхоза, нам нельзя, и нас принуждаете объединяться, то хотим главным сделать человека из наших мест.
И тут со всех сторон, не сговариваясь, все стали кричать:
«Пусть председателем будет Раввин - Аарон Михелзон».
Представитель из центра, понимая, что собрание пошло не так, как нужно большевистской партии, взывая к народу, прокричал:
- Опомнитесь, люди, вы же только что не хотели с этими вообще объединяться!
Ну, в общем, стал наш колхоз называться «Дружба». Как сегодняшний плавленый сырок.
Я приехал на Украину, чтобы забрать моих родителей, братьев и сестёр с собой в Ленинград, поскольку мне, как окончившему курсы командиров, предоставили там комнату. Мама, папа и три сестрички поехали со мной, а старший брат и одна сестра, которая была уже замужем за местным парнем, остались в Забытовке. Брат выучился на агронома и работал в нашем колхозе «Дружба».
Колхоз, под руководством Аарона Михелзона, начал набирать силу. Председатель поставил на все важные руководящие посты людей умных, не ленивых. А кто такими были? В основном зажиточные в прошлом крестьяне. Эти назначения, естественно, вызвали недовольство бедноты. А Ванька по кличке Пердун, создал, как теперь говорят, оппозицию. Работа пастуха его не устраивала, он объединил вокруг себя таких же бездельников. В его команду вошёл и дурачок из польского села, Нута Подольский.
Но как-то, председателю колхоза удавалось и с ними ладить. Удавалось до того случая, когда Ванька Пердун написал донос в ВЧК. Там он сообщал, что Мехелзон собрал вокруг себя банду недобитой контры. И в колхозе есть неучтенный скот, который он прячет от заготовителей. И т.д.
Приехали чекисты, потребовали предъявить неучтенную скотину. На что председатель колхоза Мехелзон, пояснил, что да, такое у него имеется нарушение. Год назад он завёл кроликов, которые у него убежали, нарыли себе нор по всей округе Забытовки и стали размножаться со страшной скоростью. Сколько их точно, он не знает, поскольку кролики всё время либо бегают, либо прячутся в норках. Но он сегодня же поручит пересчитать всех их Ивану Острову, нашему пастуху. Он же и будет теперь их пасти. Проверяльщики уехали ни с чем. А перед отъездом главный чекист сказал по секрету председателю колхоза:
- Товарищ Мехелзон, этот Пердун, тебе не даст всё равно покоя. Но я тебе ничего не говорил.
Аарон Михельзон объяснял тем, кто над ним насмехался из-за кроликов:
- Рожь и пшеница родятся хорошо не каждый год, а эти зверьки рожают независимо от погодных условий. Считайте их «живыми консервами».
Надо сказать, что те кролики Михелзона, действительно спасли жизни нашим колхозникам во время страшного голода на Украине 1932-1933 годов.
После отъезда чекистов собрали общее собрание колхоза. Повестка дня -
1) Отчёт Михелзона о проделанной работе.
2) Разное.
Аарон Михельзон, выйдя на трибуну, сказал:
- Товарищи колхозники, предлагаю начать сразу с «Разного», тогда может первый пункт и вообще не понадобится.
И так, дорогие мои товарищи, я, по причине преклонного возраста и отъезда из этих мест, прошу меня переизбрать с поста председателя колхоза.
Народ загудел возмущённо, и лишь лентяи, из команды Ваньки Острова – Пердуна, одобрительно захлопали.
А на свой пост предлагаю Ивана Острова.
Народ затих. Затихли от неожиданности даже Пердуновцы.
Михелзон продолжил:
- Товарищи, вы не спешите, обдумайте всё и соберёмся через неделю. На следующее собрание приедут представители района. Там и поставим точку в этом вопросе.
Вечером к председателю пришёл бригадир Криштоф Добжинский, которому когда-то, тот помог сохранить его зерно от продотрядников.
- Скажи председатель, что это за манёвр? Народ тебе верит, но не понимает, зачем это? Вот и послали меня, чтобы разузнать.
- Пан Добжинский, - Аарон Михелзон так его называл по старинке, когда они оставались вдвоём – Вам я скажу правду, но о ней должны знать только Вы.
Пердун не успокоится. В его кляузе есть такие слова, что я пригрел у себя врагов трудового крестьянства. То, что вас сейчас не тронули, это дело временное. Он будет писать такие письма всё время, и за вами, уж поверь мне, обязательно приедут. Я пошёл на этот шаг, чтобы уберечь вас, хороших людей, от этого идиота.
Сейчас дело выглядит так, что я пригрел врагов, а потом, когда Ванька возглавит колхоз, то получится, что он пригрел. Это, и только это, уберёжёт вас здесь. Но не меня – сказал Аарон Михельзон, и глубоко вздохнул. Поэтому я уезжаю отсюда. Не спрашивайте пан Добжинский, куда? Мест хороших на земле много. Я не могу Вам советовать последовать моему примеру, но задуматься об этом Вы можете.
Да, Ванька убьёт колхоз, и тогда его снимут с председателей. Но через это, к сожалению, вы должны будете пройти.
Тогда же, с Аароном Михелзоном, уехала и моя старшая сестра Мирка, с мужем и сыном. И от неё долгие годы не было никаких вестей. Но Мирка, не желая того, круто поменяла мою судьбу...
Было это уже после войны, в 1948 году, когда в СССР после провозглашения независимости Израиля, приехал посол этой новой страны, Голда Меир. В честь открытия посольства, состоялся праздничный обед, на который были приглашены и журналисты из разных стран. Когда российский корреспондент сделал комплимент одной из секретарш посольства, что та прекрасно говорит по-русски, женщина сказала, что она родом из СССР и похвасталась, что её брат, с которым она не виделась много лет и мечтает о встречи с ним, живёт в Ленинграде.
Всё это я узнал от следователя, который меня допрашивал в тюрьме. Мне ставили в вину связь с иностранцами и то, что я, будучи полковником советской армии, утаил то, что имею родственников за границей. На все мои заверения, что я этого просто не знал, был один ответ: "Ты изменник Родины".
Но надо сказать, что в тюрьме меня почти не били и не заставляли ничего подписывать. Но страшна была неизвестность за моё будущее и будущее моей семьи.
Через месяц меня выпустили. Что послужила тому причиной, можно только догадываться. Скорее всего, это гуманное отношение самого Сталина к его, по сути, детищу - Израилю. А может предпринятые какие-то действия моей сестры Мирки. Да, я был отпущен на свободу, но изгнан навсегда из армии. Из партии не исключили и награды мои военные все оставили при мне. Тогда-то я и пошёл учиться на реставратора мебели, поскольку с детства увлекался вырезанием фигурок из дерева.
1941 год. Началась война. Украину захватили оккупанты. Пердун первым пришёл к немцам и рассказал, что специально стал председателем колхоза, чтобы всё им портить. Но чтобы стать председателем, вынужден был вступить в их партию. И он тут же, на глазах немцев, разорвал свой партийный билет. Затем Иван сообщил новой власти, кто из колхозников прячет у себя евреев.
Выдал он и моего брата, которого расстреляли в тот же день вместе с русской женщиной, его прятавшей.
Но уже вечер, и о том, как я воевал в финскую и ВОВ, напишу уже в другой раз.
П.С.
Когда бабушка прочитала записки соседа, то сказала мне твёрдым голосом:
- Писать сочинение ты, внучек, будешь про Павлика Морозова.
Часть 2 Незнаменитая война
"...Среди большой войны жестокой,
С чего — ума не приложу,
Мне жалко той судьбы далёкой,
Как будто мёртвый, одинокий,
Как будто это я лежу,
Примёрзший, маленький, убитый
На той войне незнаменитой,
Забытый, маленький лежу."
(Твардовский – «Две строчки»)
В 1939 году я был направлен в Ленинградскую высшую офицерскую бронетанковую школу. Но неожиданно пришёл приказ всем курсантам отбыть по новому месту службы.
Началась финская война. Хотя тогда все обязаны были называть её Финская компанией, а не войной.
Карельский перешеек. Мороз за 30. Я должен был принять роту, командир которой был накануне расстрелян. Причиной столь жёсткого приговора послужила неудачная атака прошлым утром. Приказ роте был – взять укреплённый дотами участок. Наступать в лоб на, изрыгающие огонь, бетонные укрепления, нужно было по открытому участку в 200 метров. К огню пулемётов по нашим солдатам, вёл огонь ещё и финский снайпер. Прежний командир повёл солдат в атаку ранним утром. Солдаты бежали вперёд по твёрдому, как бетон снежному насту. Когда капитан понял, что положил уже, как минимум, треть своих солдат, приказал отступить. На поле остались лежать убитые и раненые бойцы. Забрать их смогли только к ночи. На таком морозе даже те, кто был ещё жив, умерли.
Передо мной была поставлена та же задача - силами роты захватить этот рубеж. При этом никакого пополнения взамен погибших и раненых бойцов мне не предоставят. Единственное, что в моё распоряжение поступит один снайпер. На знакомство с бойцами и разработку плана действий мне было дано два часа.
На моих солдат было страшно смотреть. Обмороженные, с потухшими глазами, они уже свыклись с той мыслью, что жизнь их здесь и закончится.
Ознакомившись с позицией, у меня созрел план действий. Я понимал, что если мы не возьмём этот рубеж, меня ожидает участь бывшего командира роты.
Я побеседовал с каждым воином в отдельности. Вопросы задавал одинаковые: имя, фамилия, кем работал до армии, откуда родом, хорошо ли стреляешь?
Потом собрал всех вместе и прикомандированного снайпера, обрисовал ситуацию:
- Знаю, что не хватает на всех белых маскировочных халатов, знаю, что вы вооружены старыми «трёхлинейками» и винтовки на морозе отказывают, знаю, что не у всех валенки, а башмаки с обмотками. Но это даже хорошо в нашем случае, с ноги не свалятся. Знаю, что финны, защищая свою землю, дерутся как звери. Но наша задача – выжить, взять дот и не потерять ни одного бойца. Задача сложная, но вполне выполнимая. Но для этого нам нужно хорошо подготовиться. На время подготовки к операции отменяю все различия в званиях. Для вас будет один командир – я. Среди нас я насчитал 5 человек, кто до армии работал с деревом, а так же четверо деревенских, кто тоже имеет в этом деле понятие. На время подготовки к атаке, эти люди станут командирами подразделений, которые мы создадим. Их слушаться беспрекословно. Любое неподчинение старшим группы, будет мной расценено, как измена Родины, со всеми вытекающими.
Я поставлю им задачу после разговора с командиром полка. Теперь разойтись и отдыхать.
Я явился с рапортом к командиру полка:
- Товарищ подполковник, разрешите мне самому определить время начала атаки? У меня будет к Вам одна просьба, поскольку вы не можете нам дать больше снайперов, то можно ли нас обеспечить ещё пятью снайперскими винтовками. И последний вопрос. Что делать, когда позиции финнов будут нами захвачены?
- Ну ты, парень, – орёл. Уверен, что возьмёшь дот? Хорошо. Время атаки определишь сам, но знай, соседи твои слева и справа, пойдут в бой через два дня на рассвете. Так что у тебя на подготовку всего два дня и одна ночь. Винтовки дам две, самые современные, системы Токарева, но без оптического прицела.
Я вернулся в роту, и собрав тех кто «понимает» в дереве, поставил им задачу:
- Соорудить из деревянных ящиков подобие небольших щитов, поставленных на лыжи. За этим щитами будут скрываться ползущие по полю наши солдаты. Щитов должно быть вдвое больше, чем воинов в нашем подразделении. Если не сможете найти необходимое количество материала, сбивать щиты не плотно, экономя доски, а потом накидывайте на них тряпьё и поливате водой в несколько слоёв. Получатся прочные ледяные заслоны. Распределить солдат по своим бригадам. Оставить незанятыми только нового снайпера и тех солдат, имена которых я вам назову. У них другая задача.
У солдат моих появилась надежда, что останутся живы, поэтому они с остервенением, другого слова не подберу, взялись за работу. К вечеру все щиты были готовы. Я объяснил, что каждый воин будет толкать перед собой такой щит и тащить привязанный к нему на длинной верёвке второй щит. Этим мы сможем визуально, для финнов, увеличить количество нападающих. Пусть думают, что нас больше. В случае ранения, а такое, к сожалению, возможно, солдат сможет составить два щита вместе, что даст ему лучшую защиту, пока мы его не заберём. На всю операцию по пересечению этого открытого участка, у нас 30 минут. Знаю, что ужасно устали, но теперь все, включая и снайперов, будем тренироваться. Вы должны так быстро ползать с этими щитами, как это вообще возможно. Под утро я распустил бойцов, чтобы они выспались. Подъём назначен на час дня.
На следующий день потеплело, термометр стоял на отметке -18. Солдаты, ожидая нашего наступления на следующее утро, были спокойны. В 14 часов я выстроил всю роту и сообщил, что наступление начнётся через час. Пояснив, что утром наступать - это погибнуть. Солнце светить будет нам в глаза, а теперь солнце уже к закату опустилось низко и бьёт прямо в глаза финнам. Кроме того, те уже привыкли к утренним атакам. Ползём и останавливаемся, ждём моей команды, чтобы продолжить движение. Наши снайперы, двое, стреляют только по бойницам дзотов. Как только пулемёт замолкает от вашего попадания в стрелка, мы двигаемся. И так дальше. Новый, боец с винтовкой с оптическим прицелом, в этом не участвует. Твоя задача только финский снайпер. В случае моей смерти, командование перенимает, как и положено, лейтенант. Когда пересечём открытое поле, и окажемся между дзотами, то и тогда не подниматься. Дальше действуем по обстановке. В силу опять входит субординация. Командиры отделений получат мой приказ позже. Теперь поесть, сходить в туалет, написать письма, покурить, обмотки на ногах и узлы на башмаках завязать так, чтобы не развязались во время атаки. Лучше закрепить их нитками.
В общем, всё так и произошло. Или почти так. Один боец всё же был убит, когда полез, за соскочившим с ноги, валенком, двое легко ранены. Дот мы взяли.
Когда подошли с задней стороны к этому укреплению, увидели, что входная дверь в бункер, была призывно приоткрыта. Решено было не рисковать и во избежание сюрприза, типа: гранаты привязанной к двери или пулемётной очереди изнутри, первым послать, так называемого, «Ваньку». Накинули полушубок старшины на сломанную невысокую ель, и распахнув палкой дверь, поставили в проёме нашу куклу. Ни взрыва, ни выстрела не последовало. Чьё-то предложение, кинуть внутрь, для верности гранату, я отверг, поскольку, нам потом в этом бункере может не один день пересиживать.
В общем, вошли. А там шесть убитых и один живой. Живым оказался пожилой финн, раненный в правое плечо. Я обратился к нему по-русски, просто так, чтобы что-то сказать:
- А если бы не рана, то стрелял бы в нас, входящих?
Финн, не задумываясь, ответил на русском языке, но с сильным акцентом:
- Да. Обязательно. Вы пришли на мою землю убить меня, моих детей.
Скажи офицер, если бы я пришёл в твой дом, ты бы в меня стрелял?
- Да. Обязательно. Но откуда ты так хорошо знаешь русский язык?
- Я служил в русской армии в 20-м драгунском Финляндском полку до 1916 года. Но к чему Ваши вопросы, если меня всё равно расстреляете?
Я приказал перевязать раненого, а потом, передумав, отдал приказ всем выйти в наружное охранение и проверить всё вокруг, в радиусе 50 метров.
Когда мы остались с финном вдвоём, я, чтобы хоть как-то расположить его к себе и выяснить что-нибудь важное, дал слово офицера, что отпущу.
Прежде расспросил про убитых солдат. Оказалось, что среди них была одна девушка - снайпер. Они ведь как думали, что мы опять пойдём в атаку только утром, а снайперу, сидевшей весь день на дереве, мы их звали «кукушками», не было ночью смысла там оставаться. Девушка спустилась в бункер погреться и поесть. Когда же она увидела в амбразуру дота, что мы ползём, она стала подыскивать удачную цель. Но сделать она смогла лишь один выстрел. Прикомандированный к нам снайпер, в ответ на её выстрел, послал свою пулю. Пока перевязывал плечо пленному, мне удалось его разговорить. Оказалось, что у них нарушена телефонная связь с соседним дотом и, наверняка, те пошлют сюда своих военных, узнать, что тут произошло...
Я послал двух солдат с донесением к командиру с предложением, что мы ночью проберёмся в тыл к соседнему доту и накроем его. Если мой план будет одобрен, прошу запустить две красные и одну белую ракеты.
За этот бой я получил орден и взыскание (чуть не попал под трибунал) за то, что отпустил пленного финна. Вскоре я был отозван назад, в Ленинград, для продолжения учёбы в высшей офицерской бронетанковой школе. Но этот бой сыграл в будущем огромную, почти роковую роль, в моей судьбе во время Отечественной войны.
Но уже поздно. На сегодня достаточно воспоминаний о той, незнаменитой, войне.
В следующий раз расскажу про моё участие в Великой Отечественной Войне, про мою личную встречу с маршалом Жуковым и про...
Часть 3. Гл. 1. Жуков
"…Нас сотни тысяч, жизни не жалея,
Прошли бои, достойные легенд,
Чтоб после слышать: «Эти кто? – Евреи! –
Они в тылу сражались за Ташкент!»…"
(Михаил Рашкован – «Ответ Маргарите Алигер» 1947 год.)
Возможно, что тот, кто когда-нибудь прочитает эти записи, усомнится в реальности написанного мной. Я бы тоже, наверно, посчитал их вымыслом, если бы самому не пришлось быть участником тех событий.
Отечественная Война для меня началась под Ленинградом. Прежде расскажу, что же представлял собой Ленинградский фронт осенью 1941 года.
Окопы. Дождь. Холод. Вши. Одна винтовка на несколько солдат. Ботинки из кирзы. Обмотки. Еды почти нет, поэтому, чтобы не испытывать голод и уберечься от цинги, пили отвар из еловых иголок. Из-за употребления большого количества воды, солдаты опухали. Были и самострелы. Были и случаи перехода на сторону противника. Не помогал даже приказ Жуков по Ленинградскому фронту, в котором говорилось, что семьи всех тех, кто сдастся в плен врагу, будут расстреляны, а их самих расстреляют после того, как они вернутся из плена.
Этот приказ огласил нам политработник, который рассказывал, что творят фашисты на оккупированных территориях. Акцент он делал на то, что они расстреливают сразу всех евреев, мусульман, цыган и коммунистов.
Я, как офицер, имел некоторое преимущество перед солдатами - офицерский паёк позволял хоть как-то держаться. Но я не считал возможным съедать его самому и делил между своими бойцами. И делал я это, если честно, не столько из патриотизма и благородства моей души, а потому, что война, и в любой момент, если офицер оказался дерьмом, его настигнет пуля своих же. Такие случаи бывали и на нашем участке фронта. А ещё больше зауважали меня бойцы после одного случая. Я смог организовать лихой рейд к немцам, и нам удалось невероятное - угнать у них грузовик, наполовину заполненный гранатами, наполовину - консервами. Похоже, что немцы стали уважать нашу роту. Атаки их на нас, после того, как мы забросали наступающих их же гранатами, намного сократились.
6 октября 1941 года мне было приказано явиться на Дворцовую площадь в штаб военного округа к генералу армии Жукову, принявшему командование над ленинградским фронтом в середине сентября.
Каково же было моё удивление, когда меня там встретил полковник Серов, под чьим командованием я воевал в Финскую компанию. Он же провёл меня в кабинет Жукова.
Георгий Константинович внимательно оглядел меня и коротко, с раздражёнием, сопровождая свои слова отборным матом, сказал:
- Время нет теперь на долгие разговоры. Нет хорошей разведки. Мне доложили, как твои ребята грузовик угнали у немцев. Знаю, – и генерал, кивнув в сторону полковника Серова, продолжил – как отличился ты в Финскую, придумывая необычные решения. Мне нужен такой человек с необычными мыслями, чтобы создать такую разведывательную группу, которая бы состояла из думающих нестандартно. Мне не нужны те, кто готов умереть за Родину, мне нужны такие, кто выполнит задание и останется живой. Сейчас я как слепой: посылают разведчиков, они либо гибнут, либо попадают в плен. Иди, думай! Через час жду твоих соображений.
Через час я вошёл к Жукову в сопровождении полковника Серова.
Жуков:
- Давай, коротко.
- Товарищ генерал армии.
- Я сказал коротко. Самую суть.
- Бойцы должны быть обрезанными.
- Чтоооо? – вскинув брови, произнёс Жуков.
- Такие бойцы будут знать, что если они попадут в плен к немцам, их обязательно ждёт смерть. И люди должны будут туда подбираться только с высоким интеллектом и хитростью, не обязательно с высоким образованием. Чтобы каждый мог предложить особый вариант действий.
- Необычно. Ты, майор, назначаешься командиром этого подразделения, которое будет подчиняться напрямую мне. Получишь неограниченные полномочия.
- Я старший лейтенант.
- Ты смелый человек, раз решил возражать Жукову. Я сказал - майор. Сколько нужно времени для создания группы?
- Для отбора кандидатов, две недели, и два месяца на тренировки.
- Неделю на отбор и месяц на подготовку группы. Все вопросы решать с полковником – Георгий Константинович показал на Серова.
В Ленинграде, на острове Голодай, что отделён рекой Смоленкой от Васильевского острова (района города), в моё распоряжение, для подготовки разведчиков диверсантов, отвели здание, где до войны находилась городская баня.
Был разослан по ленинградскому фронту приказ – "Всех солдат и младших офицеров еврейской национальности; крепких, имеющих хорошее здоровье, с образованием не меньше 7 классов, откомандировать в распоряжение ..."
Часть 3. Гл. 2. Остров Голодай
"...Было здесь до фига
голодных и дистрофиков —
Все голодали, даже прокурор, —
А вы в эвакуации
читали информации
И слушали по радио «От Совинформбюро»..."
(Владимир Высоцкий - "Ленинградская блокада")
Стали прибывать бойцы. На солдат страшно было смотреть. Грязные, голодные. Прежде всех стали кормить. Я наблюдал за тем, как едят люди. И делал пометки в своей тетрадке. Ели очень по-разному. Одни ели жадно, не думая о том, что после голодухи, этого делать нельзя. Другие, разумно съев пару ложек супа, останавливались, ожидая реакцию организма. Когда воины поели, я рассказал о цели этого сбора:
- Вы, наверняка, слышали, что фашисты делают с евреями, попавшими в плен? Поэтому командование поручило мне создать разведывательную группу из людей еврейской национальности, поскольку страх попасть в плен, будет заставлять вас совершать невозможное. И лучше вы погибнете, но не сдадитесь врагу. Не скрою, идея эта одобрена товарищем Жуковым. Он возлагает на нас большие надежды. Брать из гражданских лиц я не стал, поскольку вы уже понюхали порох и видели смерть. Теперь главное. В группу войдут только по желанию. Не будет никакого принуждения. Остальные вернутся в окопы. Те, кого допустят врачи, и кого отберу я, будут проходить усиленную подготовку. А теперь каждый из вас раздевается догола и входит в эту комнату, к доктору.
Врач первый взгляд бросал вошедшему солдату ниже пояса и если парень был необрезанный, то его возвращали обратно, остальные подвергались тщательному медицинскому освидетельствованию. После врачебного осмотра осталось 18 человек.
С каждым, кого посчитал врач годным, я разговаривал отдельно, задавая короткие вопросы. Не обошлось, конечно, и без курьёзов.
Передо мной высокий парень в очках с круглыми стёклами. Фамилия Иванов, зовут Соломон. В записке от врачей стоит: здоров, зрение 100%. Спрашиваю:
- Зачем очки носишь?
- А зачем каждому знать, что у меня зрение хорошее? Война, – ответил парень после паузы, лениво выговаривая слова.
- А почему Иванов-то?
- А зачем, чтобы все знали, что мой папа и моя мама Шмуйловы. Война.
- Ох, и медленно же ты думаешь.
- А зачем, чтобы все знали, что я могу быстро соображать? Война. Испытайте.
- 368 умножить на 534?
- 196512 - практически без задержки, громко ответил Иванов.
Как последнюю проверку на реакцию, я уронил из рук карандаш, Иванов подхватил его у самого пола.
- А до армии кем был?
- Ветеринар - собачки, кошечки.
- А чего вдруг животные?
- Они вопросов не задают.
Я не смог сдержать смех.
- Ну, ты и нахал, но мне это нравится. Иди в ту комнату.
От стоящих в углу солдат раздался голос:
- Точно он сказал, можете не пересчитывать.
- Фамилия?
- Рядовой Ранович! Член Осоавиахим*. 38 прыжков с парашютом. Учился управлять самолётом У-2. Но война помешала закончить обучение, - на одном дыхании выпалил боец.
Я посмотрел в записку врачей. Против фамилии Ранович стояло – больших отклонений в здоровье нет, но дистрофия и начинающаяся цинга.
Пожалуй, я возьму обоих. Приказал и этому пройти в соседнюю комнату.
Следующим был паренёк по фамилии Криммер, как я себе отметил - парень обладает взглядом бесёнка. Врачи поставили свой вердикт – здоров, но зубы плохие. Подойдя почти в плотную ко мне, солдат, споткнувшись, хватается за меня, чтобы не упасть. Но, тут же, извинившись, встаёт твёрдо на ноги.
- Откуда сам-то?
- Из Ростова, конечно.
- Кем до войны был?
- Сидел.
- А до «Сидел»?
- Воровал немножко по карманам.
- Значит реакция хорошая. Брошу карандаш из рук, вниз, поймаешь на лету? – И я полез в нагрудный карман гимнастёрки, из которого, точно знал, у меня торчит карандаш.
- Вы не карандаш свой ищете, товарищ Майор? Так вот же он, у меня случайно оказался. Все засмеялись.
- Иди в комнату рядом.
За ним подошёл широкоплечий парень с чуть раскосыми, как у китайца, глазами. Читаю его документы – русский, Егоров Пафнутий Сидорович. Здоров, зрение хорошее, но не различает цвета – дальтоник. Короткие бицепсы.
- Откуда ты, весь такой русский, но обрезанный?
- Из деревни, из-под Иркутска. У нас в деревне все русские, но чтут Тору. Так уж от предков наших повелось.
- Ты боксом занимался?
- Да, я чемпион нашего края по боксу и среди района победитель по нашей борьбе.
- Какая такая «ваша борьба»?
- Ну, у нас борьба по нашим правилам. Можно и ногами и руками. Только бить нельзя по лицу и победит тот, кто своего противника поставит на оба колена. У нас же там живут и корейцы, и монголы, и китайцы. От каждого народа нахватались приёмов, да и сам я некоторые изобрёл. Так и боремся.
- А показать сможешь что-нибудь на мне?
- Оголодал я конечно, но что-то покажу. Вы на меня вроде как с ножом идите. Вот так. Вижу, что вы правша, поскольку левая нога чуть впереди. Вы же ждёте, что я вас сейчас начну руками хватать, чтобы нож выбить. Сосредоточили взгляд на руках моих. Тогда я делаю так...
И парень, чуть присев, подбил резким выпадом, мою ногу под щиколотку, своей ногой так, что я невольно сделал шаг вперёд с поворотом, оказавшись к нему спиной, встав почти на шпагат. Из этого неудобного положения я не смог быстро подняться, а Егоров уже стоял позади меня, держа за плечи. Он мог теперь сделать со мной всё, что пожелал бы.
- А сможешь обучить своей борьбе солдат в короткий срок?
- Можно.
- Проходи в ту комнату. С дальтонизмом-то ты не годишься. Пока останешься как учитель, а там посмотрим.
Один парень, в отличие от Егорова, был по документам еврей, но не был обрезан. Как я уже написал, таких военных мы отправляли обратно. Но Гринберг Александр, попросил его выслушать. Он утверждал, что обладает уникальным даром, замечать всё, на что обычный человек не обращает внимания. Кроме того, он хорошо рисует. А почему не обрезан? Так родители коммунисты, да и пожалели, но если нужно, он сделает это теперь. Я задал парню вопросы, в полной уверенности, что он не ответит:
- Сколько всего дверей в нашем здании с правой стороны от входной двери?
- Дверей нет. Окон 5 на первом этаже справа, и 8 на втором этаже. В двух открыты форточки. Одна полностью, вторая чуть приоткрыта.
- Так. А что необычного ты увидел у доктора. Опиши его внешность.
- Шрам над правой бровью, родинка на шее, слева, халат застёгнут на левую сторону, как у женщин. Да что я рассказываю? Дайте мне лист бумаги, карандаш, и я его нарисую по памяти.
Действительно, на рисунке он изобразил точный портрет нашего доктора. Я был в сомнении. Но терять такого нужного в нашем деле парня я тоже не мог. Да и у него такой выразительный еврейский нос, говорящий о его национальности не хуже обрезания.
- Твоя фамилия Садыков? – спросил я у коренастого сержанта. Сергей, но ты же не еврей?
- Но я же обрезанный, а кто там знает, татарин или еврей?
- Ну, допустим. А делать-то что умеешь?
- Стреляю хорошо и машину вожу хорошо. Вон, Борька Гринович подтвердит, - и Садыков показал на крепкого парня, тоже признанного физически годным.
- Ну, хорошо. Пока оставайся, а там посмотрим.
Итак, это ещё ничего не значит, что вы прошли отбор. Дальше будет очень трудно. Не все из вас выдержат. Мне нужны бойцы умные, сильные, хитрые, умеющие плавать, прыгать с парашютом, ездить верхом на лошади, драться, знать радиопередатчик. Кто не умеет, должен за короткое время научиться всему. К сожалению не всё сможем для вас организовать в блокадном Ленинграде. Первые три дня будете только спать и есть, потом начнутся занятия по 16 часов в день.
Бойцам после бани выдали новое обмундирование и определили в казарму, под которую приспособили часть здания.
В эти три дня я постоянно общался с ребятами. После этих бесед, трое из восемнадцати бойцов, покинули подразделение. Они оказались не очень умными евреями.
Не буду рассказывать, как трудно давалась парням учёба и тренировки, но к вечеру они просто падали без сил на кровати и засыпали. Их полностью обслуживали. Проснувшись утром, ребята находили свою одежду и сапоги вычищенными, подворотнички подшитыми. Про одежду и обувь хочу сказать особо. Было несколько комплектов: военный, несколько гражданских, морская форма, маскировочные финские халаты с тайным карманом на спине за шиворотом для ножа. Учили стрелять из всех видов оружия, метать ножи, драться, прыгать с парашютом, изучали немецкий язык, азбуку Морзе и умение работать на передатчике и ещё многое другое. Среди нас были выходцы из разных республик, знающие языки тех мест. Понятно, что немецкий за такой короткий срок выучить невозможно, поэтому учили поговорки, которыми можно высказать, в принципе, всё. Тем, кто знал идиш, немецкий давался легко. Мои подопечные так уставали, что пришлось давать им один час на дневной сон. Но спать они должны были на улице, прямо на земле.
В первую неделю отсеялось ещё три человека. В основном это те, кто панически боялся высоты или воды, кто физически не выдержал нагрузок. А у одного младшего лейтенанта, просто сдали нервы, и он закатил истерику.
Через месяц мы закончили обучение, и осталось вместе со мной 13 человек и Жмот.
Жмот, это приблудившаяся к нашей группе, лохматая рыжая, размером с лайку, дворняжка. Собака оказалась на редкость умной. Да раз уж она смогла выжить в блокадном Ленинграде, где не осталось ни собак, ни кошек. Пёс всех ребят группы считал своими хозяевами, но предпочтение всё же отдавал Соломону Иванову.
Дальше были походы за линию фронта. Мы были удачливы, поскольку всегда использовали необычные уловки. Приводили "языков". Были и утраты. Борис Гринович погиб в одной из первых вылазок к немцам. Нашу группу использовали и на других фронтах. Всего уж и не упомню. Но вот об одной выброске в леса Белоруссии, в район действия партизанских отрядов, я расскажу.
*ОСОАВИАХИМ - Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству — советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927—1948 годы, предшественник ДОСААФа.
Часть 3. Гл. 3. Партизаны
"Что за люди, миа Бьянка,
В этой чертовой стране:
Здесь крестьянин и крестьянка
Партизан иль партизанка, —
Все участвуют в войне!.."
(Демьян Бедный – «Счастливый Бенито» 1941г)
Нам было приказано всей группой десантироваться в Спадщанском лесу, в район партизанских отрядов под командованием Ковпака и Руднева. Дело в том, что в том районе, кроме этих партизанских соединений, появились партизанские отряды, которые грабят население, тем позоря партизанское движение. Предполагалось, что эти отряды были специально созданы немцами, чтобы очернить партизан. В нашу задачу входило: найти хотя бы один такой отряд, взять в плен несколько его участников и доставить в лагерь Ковпака, чтобы затем переправить их на большую землю.
Нашу группу, в которую вошли, кроме меня, ещё восемь человек и пёс Жмот, выбросили ночью на парашютах с самолёта. Жмот, конечно, не самостоятельно прыгал, а спускался на парашюте, привязанный к Соломону. У каждого из нас, из оружия, были только ножи, пистолеты и по гранате "лимонке", это на случай, если нужно погибнуть, но в плен мы бы не сдались.
Светало. От небольшого села, вблизи которой мы приземлились, вглубь леса, шла автомобильная колея. Это не было наезженной дорогой, чувствовалось, что машины здесь проезжают лишь время от времени. Решили идти по этому пути. Шли около часа, пока не подошли к месту, где автомобильная колея заканчивалась, и было понятно по ней, что машины здесь разворачивались.
От этого места шла узкая дорога, по-видимому, дальше проезжают на подводах. Свежий навоз между колеями, показывал, что это было не больше суток назад.
Пёс зарычал, насторожился. Мы залегли. Один из нас отправился ползком в ту сторону, куда смотрела собака. Вскоре он вернулся, сообщив, что видел метрах в сорока костёр. Было принято решение не продвигаться дальше, а вызвать лесных людей сюда. Привязали Жмота к дереву, а сами спрятались, не выпуская из виду собаку. Дали команду псу, чтобы тот лаял.
Вскоре на тропинке появился вооружённый человек. Подойдя ближе к собаке, он осмотрелся и крикнул в ту сторону, откуда пришёл:
- Это просто собака. Кто-то её тут привязал. Нужно прочесать лес.
Вышли ещё два вооружённых мужика. И тут из леса к собаке вышел наш Соломон в деревенской одежде с поднятыми руками, и радостно затараторил:
- Ах, вы мои дорогие! Я же вас шукал. Нашёл, наконец!
- А ты кто такой? - спросил один из партизан.
- Я ж бежал из вагона, там нас, евреев, перевозили. Я побёг разыскивать вас, партизан, чтобы против немцев воевать. Да вот собачка ещё прибилась.
Мужики засмеялись, а один, бородатый, направив автомат на Соломона, сказал:
- Я же вас, жидочков, сам много поубивал. Вот и тебя сейчас кончу. Хотя, нет, стрелять не стану. Не хочу шуметь, я тебя в лагерь отведу, пусть наш командир с тобой потешится.
- Ой, дядько, дивитесь скорей на небо! Вон там летять! - мужики уставились в небо, а Соломон продолжил, – гляжте, гляжте! Один! Два! Три!
На слове, три, Соломон кинулся на бородача, а мы, выскочив из своих укрытий, напали на остальных двоих. Бандиты, не ожидая нападения, были быстро связаны и рты их заткнуты кляпами.
Времени на долгие разговоры не было, и здесь, может меня и осудят, но нужно было по-настоящему напугать остальных двух, и в то же время рассчитаться с, только что хваставшимся убийством евреев. В общем, того бородатого тут же, на глазах его товарищей, казнили. Остальные поняли, в каком они сейчас положении. Их растащили на расстояние друг от друга и стали допрашивать. Потом сверили показания обоих.
Оставшимся бандитам пояснили, что их жизнь сейчас зависит от правдивости ответов.
Выяснили, что действительно отряд организован немецкими оккупантами. Что в лагере сейчас всего 4 человека, среди них и командир, предположительно немец из Прибалтики, остальные обозом уехали грабить по дальним сёлам. Но сегодня те должны вернуться в лагерь с добычей. Почему они так смело себя ведут, и нет особой охраны лагеря? Так им нечего опасаться. Немцы не тронут. А если кто из бежавших красноармейцев или из окруженцев доберётся сюда, то их убивали. Да и лагерь со всех сторон заминирован, есть только несколько проходов, которые пленные обещали показать.
Забегая вперёд, напишу, что лагерь мы захватили без больших проблем. И четверых из шести, включая их командира, а так же, карты с указанием других подобных отрядов, доставили на большую землю.
Расскажу, как нам удалось уйти от организованной немцами погони. Оставив сюрпризы для тех «партизан», которые должны были вернуться в лагерь с обозом, мы постарались уйти как можно дальше от этого места. Мощный взрыв мы услышали, находясь уже, примерно, в трёх километрах от лагеря.
Теперь нужно было с этими шестью пленными пробираться в условленное место в лесу, где каждые два дня нас ожидал связной от партизан. Путь туда не близкий. Немцы совсем не дураки, и, узнав о потере своего отряда, наверняка вскоре организуют погоню. И тут было важно пустить их по ложному следу. Весь груз мы прикрепили на спину, обнаруженной в лагере лошади, так что двигались налегке довольно быстро.
Между нашими бойцами были распределены обязанности. Один из нас занимался необычным делом, подбирал часть навоза оставляемого нашей лошадью на тропинке, при этом объясняя вслух, мол, чтобы не нашли нас по говну. Это вызвало ухмылку у наших пленников. Серёга Садыков, вдруг, сильно захромал, причину его хроматы знал лишь я. Охрана каждого пленного была поручена конкретному бойцу. Хромающий Сергей отвечал сразу за двоих - местных. Он шёл с ними замыкающим. Поскольку Садыков не мог быстро идти, он, вместе с пленными отстал от основной группы. В какой-то момент, когда Сергей присел на поваленное дерево, чтобы передохнуть, пленные пустились наутёк. Руки у них оказались развязанными. Мы прибежали на крик Сергея, но догонять беглецов не стали. Я рассчитывал, что те два мужика, будучи местными, побегут домой и, наверняка, сообщат наш путь следования, о котором мы их, как местных жителей, с деланной серьёзностью расспрашивали. Жмот же, оценив ситуацию по-своему, рванул вдогонку за беглецами, но, услышав условный призывный свист Соломона, вернулся назад. За своё непослушание и действие без команды командира, Жмот получил от всех нас порицание. Хитрость Сергея удалась, и теперь он шёл уже не хромая.
Дальше мы, двигались некоторое время по неглубокому ручью, ступая по воде, чтобы, если преследователи будут с собаками, сбить их со следа. Потом свернули в сторону. А боец, с мешком собранного навоза, прошёл вперёд на несколько километров по, якобы, пути нашего следования, разбрасывая «лошадиные яблоки». Позже, соблюдая все меры предосторожности, он нас догнал.
Мы переходили небольшое болото. Вязкая жижа чавкала под ногами. Вдруг, бегущий впереди Жмот, остановился, шерсть на загривке поднялась дыбом, он зарычал, давая понять, что впереди нас ожидает опасность. На открытом месте, да ещё с лошадью, мы теперь были хорошей мишенью, если там, куда смотрел пёс, была немецкая засада. И хотя от посланного заранее вперёд разведчика не было никаких сигналов, мы решили перестраховаться, а вдруг он захвачен врагами. В общем, чего тут долго вам рассказывать, мы положили пленных в это болото и легли сами. Мокро, противно, лежим, наблюдаем. Тут видим, что почти перед самой мордой Жмота, пробежала большая рыжая лисица.
- Ну, ты, Жмот, и гад же, — высказался Соломон, поднимаясь, отряхивая с мокрой одежды прилипший мох, – всё-таки отомстил за то, что тебя так унизили тогда перед пленными.
А я подумал, что Жмот, как городской житель, просто не понял, что это лиса, а решил, что вражеская собака. А может он подумал, что без развлечений на войне тоже ведь нельзя.
За эту операцию все участники группы были награждены орденами.
Часть 4. Их не встретили цветами
"...Россия, где мне аплодируют,
Где мой отец и брат убит.
Здесь мне подонки вслед скандируют
Знакомое до боли: «жид!!!»
И знаю, как стихотворение,
Где есть смертельная строфа,
Анкету, где, как преступление,
Маячит пятая графа..."
(Валентин Гафт 2021 г)
Война для меня закончилась в Вене. Заехав за женой и сыном в Казахстан, где они были в эвакуации, я вернулся в Ленинград. Родители умерли во время блокады города. У меня была возможность их эвакуировать на большую землю вместе с моей женой и сыном, но родители, не веря в то, что война будет долгой, отказались уезжать. Квартира наша была занята семьёй какого-то очень важного партийца. И как сказал мне один толстомордый из исполкома:
- Ну, а нет квартиры, значит, не будет вам, товарищ Вамзер, ленинградской прописки. Стало быть, покиньте наш город Герой в такой-то срок.
И плевать ему было, что у меня вся грудь в орденах. Да, не просто было сдержаться, чтобы не дать ему в морду. Похожая история произошла и с Соломоном из моего отряда. Его дом разбомбили, и он хотел прописаться к своей сестре, чтобы встать на очередь на жильё, как родившийся и живший до войны в Ленинграде. Но ему, не объяснив причины, просто отказали. Пока моя семья ютилась у знакомых, мне пришлось поехать в Москву и обратиться к самому Маршалу Жукову. Попросив адъютанта маршала, сообщить Георгию Константиновичу моё имя, и если он не имеет времени меня принять лично, передать ему моё письмо. В письме я коротко изложил проблему мою и Соломона. Квартиру нам вернули. Соломона прописали.
Как я уже писал, в 1948 году меня арестовали. Случилось это, когда в СССР, после провозглашения независимости Израиля, приехал посол этой новой страны, Голда Меир. В составе посольства оказалась моя сестра Мирка, которая пропала ещё в 30-е годы. Официальной причиной моего ареста послужило то, что я не сообщил о имеющейся заграницей родственнице. Мои заверения, что, о её местонахождении я ничего не знал, не принимались. Я был обвинён в шпионаже на иностранное государство. Слава Богу, через месяц был отпущен на свободу, но уволен из армии. Тогда я освоил мирную профессию. Стал реставратором антикварной мебели и работал в Эрмитаже.
Но однажды, уже в шестидесятилетнем возрасте, мне всё-таки понадобились мои боевые навыки. А было это так...
Я гулял со своей пятилетней внучкой в парке. Народа в тот час там почти не было. Я сидел на одной из свободных скамеек, наблюдая, как моя Маринка рисовала что-то мелом на асфальтовой дорожке. Рядом со мной, на скамью, сели два мужичка. На вид им было лет по тридцать, трезвые. Они достали бутылку водки и приготовились тут же её распить. А мне то что, пусть пьют, меня-то это не трогает. Но тут один из них, довольно громко произнёс, обращаясь ко второму:
- Тебя не стошнит пить, когда рядом сидит жид?
Я смолчал.
Второй, уже обращаясь ко мне:
- Ну, что расселся тут, забирай своего жидёнка и вали. Видишь, люди отдыхать пришли.
- Разве я вам мешаю? И зачем же вы при ребёнке так?
- Вали сказали, пархатый. Или тебе физически объяснить?
- Хорошо. Я согласен. Объясните мне физически. Только я отведу внучку на детскую площадку и вернусь. Чтобы вы не подумали, что я вас обману и не приду, оставляю вам в залог свои часы, – я снял с руки часы и положил на скамью.
Я отвёл Маринку на детскую площадку и попросил знакомую женщину за ней присмотреть. Сам же вернулся, подойдя к сидящим на скамье моим обидчикам, со стороны газона. Все навыки беззвучного хождения вернулись мгновенно. Оказавшись за их спинами, я громко выкрикнул:
- Смирно!
Те, от неожиданности, вскочили, при этом опрокинув бутылку с водкой. Это ужасно разозлило их, да оно и понятно. Мужики-то оказались ростом, как минимум, на голову выше меня. Я объяснил, что если бы они просто оскорбили меня, то их бы простил, но они это сделали при ребёнке.
- Иди сюда, мы тебя, жидовская морда, сейчас уроем! – зарычал один из хулиганов.
- Не возражаю, но давайте вы уйдёте с асфальта на траву, чтобы легче было меня урывать.
Один замахнулся на меня кулаком, но я успел перехватить его руку, ухватив за кисть, заученным когда-то движением, взял его кисть на излом. Второй двинулся вперёд, приближаясь ко мне. И тут я, не отпуская первого, сделал, как уж смог, выпад, которому меня когда-то обучил Пафнутий Егоров из моего отряда. Я подбил ногу нападавшего под щиколотку. Но за годы, сохранив навык не в полной мере, сделал это слишком энергично, и противник, развернувшись ко мне спиной, взвыв от боли между ног, встал почти на шпагат. Тут завопил и другой, прося пощады, умоляя отпустить его руку.
Что я и сделал. Добавив на словах, что если инцидент исчерпан, то попрошу вернуть мне мои часы...
Я зашёл на детскую площадку за внучкой, и мы отправились с ней есть мороженое.
П.С.
Захваченным во время войны немцам - «языкам», я задавал один и тот же вопрос – зачем вы напали на чужую страну?
Отвечали по-разному, но смысл всех ответов был один – "Фюрер послал освобождать вас от коммунистов. Он сказал, что мы за несколько дней дойдём до Москвы, и что нам будут здесь рады и встречать с цветами."
Предыдущая часть:
Продолжение: