Тяжёлое дыхание — единственный звук, который я слышу постоянно. Хриплый, влажный ритм, заглушающий даже гул вентиляции. Мой костюм — это свинцово-резиновая капсула, ходячий батискаф, позволяющий спуститься туда, где человеку быть не положено.
Каждый шаг дается с трудом. Подошвы магнитных ботинок с чавканьем отрываются от полированного пола, а слои прорезиненной ткани трутся друг о друга, издавая натужный стон, будто перетянутые ремни. Я чувствую себя жуком, увязшим в густой смоле. Стекло шлема — толстое, сантиметров пять, не меньше — искажает перспективу по краям, превращая прямые линии коридора в дуги. Конденсат скапливается внизу визора, и я ничего не могу с этим поделать. Внутри гермокостюма пахнет переработанным воздухом и кислым, липким потом.
Снаружи — смерть. Датчики на запястье давно зашкалили. Спектр загрязнения неизвестен. То ли радиация, то ли какая-то химия, от которой кости превращаются в желе. Но здесь, на глубине трех километров, странно красиво. Коридор залит мягким светом. Стены отделаны деревом и латунью, но оценить их геометрию сложно. Из-за толщины стекла свет ламп дробится, создавая фантомные блики. Кажется, что золотые узоры шевелятся, но стоит мне повернуть голову и поймать их в фокус — они замирают.
Сквозь стеклянные перегородки я вижу комнаты. Даже с поправкой на искажение от визора мебель там кажется сплюснутой, неестественно вытянутой. Будто кто-то чужой старательно копировал человеческий быт.
Коридор заканчивается. Я протискиваюсь через узкую арку, цепляя плечами косяки. Пневматика костюма ноет, помогая мне сделать шаг в огромный зал.
Здесь потолок теряется в темноте, куда не достаёт мой фонарь. В бесконечную высоту. И первое, что я выхватываю из мрака — это Оно.
В дальнем верхнем углу зала, словно запутавшаяся в теле здания шаровая молния, пульсирует гигантский Голубой Глаз. Он занимает добрую треть пространства. Его радужка вращается, настраивая резкость, и от этого движения у меня самого начинает рябить в глазах.
Удар прилетает изнутри. В ушах взрывается визг. Меня шатает. В носу лопается сосуд. Брызги крови попадают на внутреннюю сторону стекла — вытереть их я не могу.
— Контакт! — хриплю я в мертвый эфир, вскидывая тяжелый роторный пулемет.
Стволы раскручиваются с воем. Я жму гашетку. Длинная очередь трассеров пронзает полумрак зала, врезаясь в голубую студенистую поверхность. Но пули просто исчезают в нём, как камни в воде. Глаз даже не моргает. В ответ новая волна боли скручивает меня пополам, заставляя колени подогнуться. Стекло шлема вибрирует. Если оно треснет — я труп.
Отступать.
Я разворачиваюсь, едва не падая под весом собственного ранца жизнеобеспечения. Пневматика ревет, заставляя непослушные ноги бежать. Обратно в узкий коридор. В сторону. В первую же боковую дверь.
Я вваливаюсь внутрь, и тяжелая дверь с шипением захлопывается за спиной, отсекая психический вой.
Тишина. Только моё дыхание, которое теперь стало слишком частым. Визор мгновенно запотевает. Я включаю внутренний обдув, но он не справляется. Мир вокруг становится мутным, как в тумане.
Я в фойе. Ковер, столик, ресепшен. Сквозь мутную пелену и кровавое пятнышко на стекле все это выглядит зыбким, ненастоящим. Уютно. Отвратительно уютно.
Я перевожу дух, чтобы стекло хоть немного прояснилось. Мой взгляд падает на стену за стойкой. Там, в золотых лучах, висит логотип. Маленький, аккуратный синий круг. Стилизованный глаз.
Я щурюсь, пытаясь сфокусироваться сквозь слой конденсата. Внезапно зрачок нарисованного глаза смещается. Или это капля пота сползла по стеклу, преломив изображение?
Я замираю, боясь дышать. Зрачок снова дергается. Нет, это не капля. Он смотрит на меня.
Холод пробегает по спине, пробиваясь даже через термоизоляцию костюма. Я вскидываю пулемет и даю короткую очередь. Штукатурка летит во все стороны, дерево щепится, но логотип остается невредимым. Он висит в воздухе среди пыли и дыр. Теперь мне кажется, что он щурится, хотя, возможно, это просто трещина на штукатурке исказилась в выпуклом стекле.
Справа слышится шорох.
В мое ограниченное поле зрения вплывает фигура. Из служебной двери выходит человек. Лакей. Бордовая ливрея, белые перчатки. Я поворачиваю корпус, чтобы рассмотреть лицо.
Его бледная кожа кажется покрытой сетью трещин. Голубые прожилки пульсируют, и этот свет расплывается в ореолы на моем визоре.
Лакей улыбается. Я стреляю. В упор.
Пули калибра 12.7 мм должны были превратить его в фарш. Я отчетливо вижу, как свинец врезается в бледную грудь, но эффект тошнотворно неправильный. Плоть не разрывается, а идет рябью, как поверхность ртути. Тяжелые пули вязнут в нем и мгновенно растворяются, всасываясь без остатка. Лакей даже не замедляет шаг.
Он идет медленно, наслаждаясь моментом. Он знает, что я никуда не денусь в этой консервной банке. Я пячусь назад, упираюсь спиной в стойку. Пулемет щелкает — лента пуста.
Лакей подходит вплотную. Я вижу каждую трещинку на его светящемся лице, вижу его пустые, залитые голубым светом глазницы. Он поднимает руку в белой перчатке и, почти деликатно, стучит костяшкой пальца по толстому стеклу моего шлема.
Тук. Тук. Тук.
По стеклу бежит тонкая паутинка трещины.
Я смотрю на эту трещину и внезапно понимаю: он не хочет меня убивать. Пока нет. Нет, он просто вскрывает консервную банку. Деликатно. Чтобы достать содержимое, не повредив его. Ему нужен я. Живой, голый, беззащитный питомец для его террариума.
Волна тошнотворного, липкого ужаса сменяется яростью. Откуда-то из живота вырастает злая, горячая, человеческая обида.
— Не... трогай... — хриплю я, чувствуя вкус крови на губах. — Мой... костюм!
Я не пытаюсь стрелять или бить. Для удара нет места, да и скорости у меня нет. Я делаю единственное, на что сейчас способен в этом свинцовом гробу.
Я просто падаю на него.
Отключаю гироскопы и всем весом — триста килограммов свинца, резины и злой, испуганной плоти — валюсь вперед. Прямо на безупречную бордовую ливрею.
Мы с грохотом обрушиваемся на стойку ресепшена.
— Ы-ы-х! — выдыхаю я, наваливаясь сильнее. Пневматика воет на пределе, помогая мне вдавливать эту светящуюся тварь в пол.
Его форма распадается, голубое свечение брызжет во все стороны, заливая мой визор, но теперь это не свет, а просто липкая, холодная жижа.
Я с трудом, под вой перегруженных сервоприводов, поднимаюсь на колени и расчищаю обзор.
Костюм скрипит. Трещина на стекле стала больше, но она держит.
Возвращаться сейчас в коридор нельзя — там Глаз, там смерть. Я оглядываюсь.
Служебная дверь. Та самая, откуда выполз этот «дворецкий». Она приоткрыта, застряла, упершись в край ковра. Я ковыляю к ней. Блок стволов моего пулемета — это закаленная сталь. Я вгоняю его в щель между косяком и дверным полотном, как лом.
Пневматика стонет. Я наваливаюсь всем весом, используя экзоскелет как рычаг. Дверь поддается, с мясом вырываясь из косяка.
— Тук-тук... — хрипло смеюсь я в темноту. — Кто там?.. Никого.
Пока никого. Сначала я вижу тесную бетонную каморку. Вдоль стен тянутся шланги. В углу — разорванный кокон в человеческий рост. Вот откуда он вылез. Таких гнёзд здесь может быть много.
За конурой задняя стена отсутствует. Вместо неё - широкая арка, ведущая в темный ствол шахты. Я захожу в неё и оказываюсь внутри гигантской трубы. Под ногами — следы от гусениц и ржавые направляющие. Это бетонный тоннель, который был рассчитан на тяжелую технику. Я освещаю путь перед собой. Бетонная лента делает плавный изгиб и исчезает за поворотом. Я не вижу конца пути. Только бесконечный, монотонный подъем, уходящий в темноту.
Пневматика ноет, протестуя против уклона. Я заставляю её работать на пределе. Шаг. Ещё шаг. Тяжелый, лязгающий ритм. Мне нужно наверх. И мне нужно, чтобы этот проклятый тоннель кончился раньше, чем я услышу шорох за спиной.
Я стискиваю зубы и делаю следующий шаг.