В октябре почти незаметно прошёл юбилей: 15 октября 2020 года министры иностранных дел стран Центральной Азии и России подписали совместное заявление о стратегических направлениях сотрудничества. Тогда в документе прозвучала простая, но принципиальная формула: «Нашим национальным интересам отвечает дальнейшее активное развитие межгосударственных связей». Российская пресса тут же назвала этот механизм форматом «ЦА+1», проводя параллели с американским проектом C5+1. Но уже тогда было ясно: сравнение некорректно. Американский формат работает по вертикали, где Вашингтон выступает управляющей стороной. Российский же формат построен горизонтально: без «плюсов», без попытки поставить кого-то над другими, с признанием равноправия. Это не дипломатическая вежливость, а структурный принцип соглашения.
Подписание документа в 2020 году вообще могло не состояться — смена власти в Кыргызстане создавала политическую неопределённость. Новый министр иностранных дел Руслан Казакбаев официально вступил в должность за сутки до церемонии. Но он подписал документ без возражений, предварительно согласовав позицию с тогда ещё исполняющим обязанности президента Садыром Жапаровым. Этот момент стал показательным: в Кыргызстане власть может меняться быстро и непредсказуемо, но фундаментальный курс на сотрудничество с Россией остаётся неизменным.
Цифры говорят об этом прямее любых деклараций. Товарооборот Казахстана с Японией в 2024 году составил около $2 млрд, в то время как российско-казахстанский превысил $28 млрд — разница более чем в 14 раз. Кыргызстан в 2023 году торговал с Японией на $203,54 млн, а с Россией — почти на $4 млрд. Узбекистан — $10,2 млрд с Россией против $334 млн с Японией. Таджикистан — $1,5 млрд с Россией и всего $85 млн с Японией. Туркменистан — $1,6 млрд с Россией против $176 млн с Японией. При этом ещё семь лет назад товарооборот Туркменистан—Япония превышал российский: $1,05 млрд против $444 млн. Динамика показывает: структурная связь региона с Россией усиливается, несмотря на любые внешние изменения.
Инвестиционная картина ещё показательнее. По данным МИД РФ, накопленные российские активы в Центральной Азии превышают $20 млрд. В регионе функционирует более 18 тысяч предприятий с российским капиталом. Российская помощь государствам Центральной Азии с 2008 по 2024 год превысила $7 млрд. В российских вузах обучается свыше 160 тысяч граждан Центральной Азии, более трети — на бюджетной основе. Это не только гуманитарная поддержка, но и долгосрочная стратегия подготовки кадров для совместного экономического поля.
После встреч президентов стран Центральной Азии с лидерами ЕС или США в российском «караул-патриотическом» сегменте интернета регулярно возникают всплески подозрений: мол, Астана, Бишкек или Ташкент «уходят» от Москвы. Но подобные реакции — эмоциональны, а не аналитичны. Понятие «надёжность союзника» в международных отношениях вообще почти не поддаётся проверке в мирное время. Оно проявляется только в условиях прямой войны, когда один союзник готов рисковать своей безопасностью ради другого. Сейчас Россия ни с кем из центральноазиатских государств не находится в подобном состоянии — поэтому любые обвинения в «ненадёжности» бессодержательны.
Кроме того, в реальной политике союз — это не романтическая категория. Это механизм распределения рисков. Любое государство поддерживает другого только тогда, когда видит взаимную готовность идти на сопоставимые издержки. Центральная Азия не обязана «ставить свои интересы ниже российских», как и Россия не может требовать от региона абсолютной лояльности. Любые договорённости работают ровно настолько, насколько они выгодны обеим сторонам. И сейчас структура выгод складывается так, что Центральной Азии важнее всего сотрудничать именно с Россией.
Этому есть три рациональных объяснения.
Первое — экономическое. Только Россия способна предложить Центральной Азии крупное интеграционное пространство с реальными рынками сбыта, трудовой миграцией, общей энергетической инфраструктурой, транспортными коридорами и промышленной кооперацией. Ни Япония, ни Южная Корея, ни тем более ЕС не могут создать аналогичного эффекта масштаба — просто из-за географии. Все их предложения — точечные, локальные, ограниченные. Россия же связана с регионом железными дорогами, трубопроводами, энергетическими узлами, сельскохозяйственными цепочками, общим языковым и образовательным пространством.
Второе — стратегическое. Только России выгодно, чтобы Центральная Азия была сильной. Сильная Центральная Азия — это предсказуемый южный пояс безопасности, транспортный коридор, стабилизирующий фактор для Сибири и Урала, рынок для промышленности, источник рабочей силы и партнёр по энергетике. Запад и Восточная Азия, напротив, заинтересованы в слабом регионе: зависимом, сырьевом, управляемом грантовыми программами. Так проще извлекать ресурсы, диктовать нормы, контролировать политическую динамику.
Третье — институциональное. Россия — единственный игрок, который строит долгосрочные механизмы. ЕАЭС, ОДКБ, СНГ, совместные образовательные программы, соглашения о трудовой миграции, энергетические и транспортные проекты — все эти форматы работают десятилетиями. Японские или европейские платформы живут обычно 3–5 лет, после чего меняются, перезапускаются, исчезают или теряют финансирование.
У Центральной Азии есть амбиция стать самостоятельным субъектом геополитики. Это не фантазия: регион уже обладает демографическим потенциалом более 78 млн человек, транзитными коридорами между Китаем и Европой, запасами урана, газа, редкозёмов, гидроэнергии, а также стратегическим расположением на пересечении глобальных маршрутов. Но у любого субъекта должны быть гарантии. Самостоятельный игрок может влиять на мир только тогда, когда его влияние опирается на союзников, заинтересованных в его силе. И опыт последних лет показывает: только Россия относится к Центральной Азии именно так.
Каким бы ни был политический климат в Москве, Астане, Бишкеке, Душанбе или Ташкенте через 10–15 лет, структурная логика региональной безопасности от этого не изменится. Молодые элиты могут относиться к СССР без эмоций, но они будут помнить другое — экономическую взаимосвязанность, трудовую миграцию, общие рынки, совместные производства, энергетические маршруты, транспортные узлы, образовательные связи. Это не ностальгия, это экономика. И экономика формирует политику куда сильнее исторических чувств.
Если Центральная Азия действительно хочет быть субъектом, а не объектом мировой политики, ей нужна опора. Опора — это не просто дружба. Это совпадающие интересы, пересечение логистических и энергетических артерий, взаимная зависимость, риск-менеджмент на десятилетия. Только Россия может предложить региону такую модель. Союз с ней — не жест романтики и не ностальгия по прошлому, а рациональная стратегия.
Все остальные игроки в лучшем случае обещают модернизацию, в худшем — просто видят Центральную Азию как территорию, откуда можно черпать ресурсы, рабочую силу и политические дивиденды. «Международное сообщество» давно научилось забирать больше, чем отдаёт. Россия, при всех сложностях, остаётся единственной страной, для которой сильная, самостоятельная Центральная Азия — не проблема, а выгодная инвестиция в стабильность большого региона.
И именно поэтому сотрудничество с Россией — не просто лучший выбор для Центральной Азии, а единственный, который способен обеспечить региону устойчивость, субъектность и влияние в XXI веке.
Оригинал статьи можете прочитать у нас на сайте