Юбилей без юбиляра — как пьеса без главного героя, — подумала Антонина Сергеевна, глядя на себя в старое зеркало.
Сегодня ей исполнялось 75. Три четверти века. Целая жизнь, уместившаяся в морщинках у глаз и седых прядях, которые она аккуратно заправила за уши. Невысокая, худощавая, с прямой осанкой — привычка школьной учительницы русского языка и литературы.
Телефон молчал с самого утра. Ни звонка, ни сообщения. Буквы на экране, словно издеваясь, складывались в дату: 15 марта, пятница, 10 часов 47 минут. Ни один из её троих детей не позвонил поздравить.
— Что же? Тоня, поздравь хотя бы ты себя сама! — произнесла она вслух, и собственный голос показался ей чужим в пустой квартире.
Антонина накинула старенький халат — ещё крепкий, но выцветший от бесчисленных стирок — и прошла на кухню.
Чай она заваривала по особому ритуалу: доставала жестяную коробочку с грузинским чаем, купленную ещё при Советском Союзе, прогревала фарфоровый чайник кипятком, насыпала заварку с горкой, чтобы жизнь была полной, как говорил покойный муж. При мысли о Глебе Андреевиче сердце сжалось. Два года прошло, а до сих пор каждое утро она по привычке наливала две чашки чая, прежде чем спохватывалась.
Со стены кухни на неё смотрел молодой Глеб — чёрно-белая фотография 1978 года. Интернат для трудных подростков, где он работал физиком.
Худой, серьёзный, в очках с тяжёлой оправой, окружённый нахмуренными мальчишками с колючими взглядами. В углу фотографии можно было разглядеть край её собственного платья — она тогда преподавала там русский и литературу.
— Гляди, Глеб, до чего твои дети докатились, — вздохнула Антонина Сергеевна, поднимая чашку с бордовыми розами по краю в безмолвном тосте. — Совсем забыли о матери...
Телефон вдруг ожил, заиграл мелодию "Подмосковных вечеров", и сердце Антонины дрогнуло. На экране высветилась Эмма.
— Тонечка! С днём рождения, дорогая! — прозвучал в трубке энергичный голос подруги. — Как настроение? Я уже стою у твоего подъезда, сейчас поднимусь, только руки освобожу.
— Эммочка, ты что же не предупредив? — всполошилась Антонина, оглядывая квартиру. — У меня совсем не прибрано...
— Тоня, прекрати! Я к тебе, а не к твоим половицам в гости иду. Открывай, давай!
Через минуту на пороге стояла Эмма Коган, невысокая энергичная женщина с короткой стрижкой и ярко-красной помадой. Несмотря на свои семьдесят, она выглядела на шестьдесят — сказывались гены и многолетняя привычка к неврологическим упражнениям для мозга и тела.
— С юбилеем, подруга! — Эмма крепко обняла Антонину и вручила ей букет белых хризантем и коробку конфет. — Что такая кислая? Дети ещё не поздравили?
Антонина покачала головой и провела подругу на кухню.
— Да я и не жду особо. У Лизы гимназия, у Павла его фирма, а Глебушка... Ну, у него свои проблемы.
— Какие проблемы у сорокалетнего оболтуса могут быть важнее маминого юбилея? — фыркнула Эмма, устраиваясь за столом и доставая из сумки завернутую в фольгу тарелку. — Я пирог принесла. С яблоками, как ты любишь.
— Спасибо, Эммочка, — Антонина разрезала пирог, стараясь не показывать, как её тронуло внимание подруги. — Чай свежий, только заварила.
— Тоня, — Эмма накрыла руку подруги своей. — Я знаю, ты не любишь об этом говорить, но после смерти Глеба Андреевича дети совсем от тебя отдалились. Особенно этот прохиндей Глеб младший, который только деньги из тебя тянет. На прошлой неделе опять приходил?
— Приходил, — вздохнула Антонина. — Занял пять тысяч до зарплаты. Говорит, проект какой-то срывается, если не вложится...
— А зарплата у него бывает? — съязвила Эмма. — За сорок лет не замечала. Тоня, тебе самой на лекарства не хватает, а ты последняя этому... творческому работнику отдаёшь?
В глазах Антонины Сергеевны мелькнула грусть, пополам с раздражением.
— Эмма, не начинай. Он мой сын и...
— И пользуется этим безбожно, — не сдавалась Эмма. — Алиска твоя когда в последний раз звонила? Месяц назад? Два? А у неё между прочим, твои внуки растут. Анна уже совсем девушка, шестнадцать лет, а ты её когда видела в последний раз?
Антонина молчала, вертя в руках чашку. Внучка Анна была особенно дорога её сердцу — начитанная, серьёзная, так похожая на неё саму в молодости. Но после смерти Глеба Андреевича Лиза стала привозить детей всё реже, а потом и вовсе перестала.
— У них своя жизнь, Эмма. Елизавета это директор гимназии, у неё ответственность, репутация...
— Репутация, — передразнила Эмма. — Знаю я эту «репутацию». Всё время боится, что кто-то узнает, из какой она семьи. Стыдится, что родители всю жизнь простыми учителями были.
— Неправда, — вспыхнула Антонина. — Лиза просто... очень занята.
Эмма только покачала головой, спорить не стала.
— Ладно, не будем о грустном. Я вот что думаю — пойдём сегодня вечером ко мне. Я ещё парочку наших девчонок с мединститута позвала. Посидим, выпьем по рюмочке хорошего коньяка, вспомним молодость.
Антонина замялась.
— Спасибо, Эммочка, но я лучше дома. Вдруг дети позвонят или заедут...
В глазах Эммы мелькнуло что-то похожее на жалость, но она быстро справилась с собой.
— Как знаешь. Предложение остаётся в силе. Передумаешь — звони, я за тобой заеду.
После ухода подруги квартира показалась ещё более пустой и тихой. Антонина достала с верхней полки старую коробку из-под конфет "Птичье молоко", где хранила открытки и письма от детей.
"Вот неровным детским почерком: Мамочка, поздравляю тебя с 8 марта. Ты самая лучшая мама на свете. Лиза, второй класс. Вот открытка с космонавтом: Дорогие мама и папа, поздравляю вас с годовщиной свадьбы. Павлик, пятый класс. А вот и записка от Глеба младшего: Мам, ушёл на репетицию, буду поздно. Борщ очень вкусный. 'Целую, твой Глебыч'."
Ему тогда было семнадцать, он только-только собрал свою первую рок-группу... Куда всё это ушло? Когда тепло сменилось холодной вежливостью, а потом и откровенным равнодушием?
Антонина отложила коробку и подошла к окну. Пятый этаж, двор, заставленный машинами, детская площадка, где сейчас никого не было — слишком холодно для прогулок. С улицы Верности, на которой она прожила всю сознательную жизнь, открывался вид на новостройки, стремительно сжимавшие старый район в бетонное кольцо.
День тянулся мучительно медленно. Антонина прибралась в квартире, перечитала любимые стихи Ахматовой, включила телевизор, но не смогла сосредоточиться на передаче. Телефон упорно молчал. К шести вечера она смирилась с тем, что никто из детей не вспомнит о её дне рождения.
Налила свежий чай, отрезала кусочек Эмминого пирога и уже собиралась устроиться перед телевизором, когда в дверь позвонили.
На пороге стоял Глеб, растрёпанный, с двухдневной щетиной, но непривычно оживлённый.
В одной руке он держал бутылку шампанского, в другой — коробку с тортом.
— Мамуля. С днём рождения!
Он шагнул вперёд и крепко обнял Антонину, обдав её запахом дорогого одеколона, смешанного с лёгким ароматом алкоголя.
— Глебушка... — искренне обрадовалась Антонина. — Проходи скорее, я как раз чай заварила.
— К чёрту чай, мама! У тебя юбилей!
Глеб прошёл на кухню, по-хозяйски открывая шкафчики в поисках бокалов.
— Где у тебя фужеры? Нашёл!
Что-то в его поведении настораживало Антонину: слишком громкий голос, слишком широкие жесты, бегающий взгляд, который не задерживался на её лице.
— Глеб, а сестра с братом не придут? — спросила она, помогая сыну разлить шампанское.
— Они... Занятые все, мам, — он запнулся, но быстро справился с собой. — Лизка в своей гимназии допоздна, там какой-то скандал с финансированием. Павлик на важной встрече с клиентом из Швейцарии. Но они передают поздравления. И... мы тут все вместе решили сделать тебе подарок.
Глеб достал из внутреннего кармана куртки глянцевый буклет и протянул матери.
— «Сосновый бор», — прочитала Антонина. — Санаторий?
— Пансионат, — с преувеличенным энтузиазмом воскликнул Глеб. — Элитный! С медицинским обслуживанием, пятиразовым питанием, процедурами. В сосновом лесу, рядом с озером. Мы тебе путёвку купили на месяц. Завтра утром машина будет, всё оплачено. Отдохнёшь, подлечишься.
Антонина медленно перелистывала буклет. Что-то в интонациях сына тревожило её. За сорок лет материнства она научилась безошибочно определять, когда Глеб не договаривает или лжёт.
— Как неожиданно... — протянула она. — А кто из вас поедет со мной?
Глеб нервно дёрнул плечом:
— Так, никто, мам. У всех работа, дела... Но водитель надёжный. И персонал там отличный, тебе понравится.
— И сколько же стоит этот... пансионат?
Антонина вгляделась в мелкий шрифт на последней странице буклета, но без очков не смогла разобрать цифры.
— Это неважно, мам! — Глеб поспешно забрал у неё буклет. — Мы же твои дети, имеем право сделать подарок!
Антонина внимательно посмотрела на сына. В последние годы Глеб приходил к ней только когда нуждался в деньгах. Накануне он занял последние пять тысяч с её пенсии. "И вдруг — дорогой пансионат на месяц!..."
— Откуда у вас деньги, сынок? — прямо спросила она.
— Мам… — наигранно возмутился Глеб. — Мы что, совсем нищие? Скинулись все втроём, взяли кредит. Неважно. Главное, ты отдохнёшь, поправишь здоровье.
"Что-то здесь не так", — подумала Антонина, но решила не показывать подозрений. Если дети задумали что-то нехорошее, лучше выяснить, что именно.
— Хорошо, Глебушка, — она ласково улыбнулась. — Я поеду. Только дай мне адрес этого места — я Эмме оставлю, чтобы могла навестить меня.
— Я сам Эмме позвоню, — слишком поспешно ответил Глеб. — Адрес сложный, там дачный посёлок. А ты пока собирайся. Выезд рано утром, часов в семь.
Когда Глеб ушёл, унося с собой недопитую бутылку шампанского — "Допью за твое здоровье, мам" — Антонина долго сидела у окна, глядя на сгущающиеся сумерки.
В ящике письменного стола, под стопкой тетрадей, лежала старая газетная вырезка, которую она хранила много лет.
"Учительница из Ленинграда спасла раненого военврача в Грозном", — гласил заголовок. На пожелтевшей фотографии молодая Антонина сидела у больничной койки. Лица мужчины не было видно, только забинтованная голова и рука, сжимающая её пальцы. Леонид Корчак, военный врач, был тяжело ранен при обстреле госпиталя, гласила подпись.
Четверо суток учительница-доброволец Антонина Вержбицкая не отходила от его постели, читая стихи и удерживая раненого в сознании, пока не прибыла медицинская эвакуация.
Антонина бережно сложила вырезку и вернула на место. Странно, что она вспомнила об этом эпизоде именно сегодня. Может быть, потому что в свои семьдесят пять она вновь чувствовала себя беззащитной, как тот раненый солдат. Как легко сломать то, что строилось годами, подумала она, закрывая ящик. Доверие, любовь, семью. И как трудно потом восстановить.
В коридоре тихо тикали старые часы, отмеряя последние минуты её 75-летия. Телефон так и не зазвонил.
"Если обещала — нужно ехать", — шептала Антонина Сергеевна, застегивая пуговицы бордового пальто.
Часы показывали 6 часов 45 минут утра. За окном едва рассвело. Мартовское солнце робко пробивалось сквозь тяжёлые облака, окрашивая верхушки многоэтажек в розоватый цвет.
Антонина в последний раз окинула взглядом квартиру. Сервант с парадным сервизом, который доставали только по большим праздникам. Книжные полки, где Пушкин соседствовал с Чеховым, а учительские методички с потрёпанными томиками Ахматовой...
Старые чёрно-белые фотографии на стенах. Вот Глеб Андреевич с первым выпуском. Вот она сама, молодая, с тугой косой, обёрнутой вокруг головы, принимает цветы от учеников...
Ощущение было странным, будто она прощается с домом навсегда.
"Глупости", — одёрнула себя Антонина. Через месяц вернусь. Нужно радоваться — дети позаботились.
И всё же она положила в сумку дневник, который вела последние сорок лет, и старую газетную вырезку про Грозный.
В дверь позвонили.
продолжение