Серия «Вечные истории» — это настоящий визуальный восторг. Каждая книга оформлена с такой любовью, что хочется рассматривать её дольше, чем читать. Но, увы, даже самая красивая обложка не способна изменить моё отношение к пьесам.
Я снова убедилась, что драматургия — не мой формат. С первых страниц меня настиг хаос: имена персонажей сыплются как град, связи между ними неясны, сюжетные роли не выстроены. В такие моменты я благодарю человечество за существование списка действующих лиц — иначе точно утонула бы в этом водовороте.
В центре — две пары, проходящие совершенно разные пути к любви.
Бенедикт и Беатриче — воплощение любимого тропа «от ненависти к любви». Их словесные дуэли — словно фехтование на шпаге: блестяще, остро и зачастую болезненно. И всё же вмешательство друзей постепенно подталкивает их к пониманию, что за постоянным сарказмом прячется куда более тёплое чувство.
А вот Геро и Клавдио — линия, которую я переживала куда сильнее. Возмущение кипело в груди: как можно разрушить судьбу женщины, не удосужившись разобраться в том, что произошло на самом деле? Интриги, ложь и слепая доверчивость превращают их историю в драму о предательстве ближних. Впрочем, именно эти эмоции стали ярчайшими в чтении.
Несмотря на то что пьеса позиционируется как комедия, смешного в ней я почти не нашла. Пара сцен вызвали улыбку, но до настоящего комедийного эффекта не дотянули.
Шутки уровня «Как, вы ещё живы?» — явно не мой юмор.
Отдельно хочу отметить языковую сложность. Шекспир скачет от разговорной интонации к высокому поэтическому стилю буквально в пределах одного абзаца. Ритм постоянно сбивается, и чтение превращается в борьбу за концентрацию.
Итог: пьесы, как жанр, вновь прошли мимо меня.
Очень возможно, что произведения Шекспира нужно смотреть на сцене, а не читать. Тогда жестикуляция, интонации и динамика героев смогут передать то, что на бумаге кажется сухим.
Но я рада, что всё же взялась за книгу. Чтение расширяет рамки восприятия — даже если в итоге понимаешь, что это не твой путь. А мои глубокие романтические чувства к Шекспиру, похоже, навсегда останутся лишь в рамках восхищения его сонетами.