Ахмадулина ушла 29 ноября 2010. Пятнадцать лет без Беллы — это не круглая дата, это просто ещё один год, который она с нами не прожила.
Знаете, есть такие имена, которые с годами не становятся бронзой. Они, как щель в толще дня — вроде бы пустота, а на самом деле — просвет. Ахмадулина — это именно такая щель. Пятнадцать лет — срок для поэта ничтожный и вечный одновременно. Ничтожный, потому что её голос звучит так, будто она только что записала его на плёнку, что вот-вот войдёт в студию. Вечный — потому что за это время мы окончательно поняли: такой больше не будет.
Белла Ахатовна была последней из великой плеяды, кто говорил шёпотом, но его было слышно лучше, чем любые крики. В эпоху, когда поэзия должна была быть или оружием, или служанкой идеологии, Ахмадулина была ни тем, ни другим. Она была роскошью. В стране, где роскошь была аморальна, её существование было тихим вызовом.
Она не боролась с системой. Белла Ахатовна её игнорировала. Она писала о том, о чём в шестидесятые, семидесятые, да и в восьмидесятые было почти неприлично говорить с такой пронзительностью: о старой шкатулке, о запахе дождя на асфальте, о бездомной собаке, о боли, которая «как перчатка с левой руки». Она вернула в советскую, а потом и в российскую поэзию камерность. Не как узость, а как единственно возможный способ разговора с вечностью — с глазу на глаз.
И этот её шёпот был сильнее любого митинга. Потому что он был обращён не к толпе, а к человеку. К каждому. Белла Ахатовнан апоминала, что главные события происходят не на площадях, а в душах.
Её главная тайна — в сохранении достоинства. Она прошла через всё: через оглушительную славу шестидесятых, через травлю за поддержку хитрого Пастернака и наивного Сахарова, через периоды забвения. И всегда — и в молодости, и в возрасте — она оставалась единым существом. Не менялась, не ломалась, не конъюнктурила. Она была как тот самый «дождик» — шёл себе и шёл, не спрашивая ни у кого разрешения.
Что она оставила? Не только стихи. Она оставила эталон независимости. Независимости, которая не кричит о себе, а просто живёт по своим внутренним законам.
Время сейчас другое — громкое, торопливое, наглое. Её голос сегодня кажется ещё тише. Но именно поэтому он — необходим. Как противоядие от хамства, как напоминание о том, что можно быть сильным, не буду жестоким, и можно быть точным, не буду циничным.
Лет 15 назад довелось мне беседовать (в эфире) с её последним мужем. Вывод, который я сделал: БАА не боролась с прозой. Белла Ахатовна просто жила внутри поэзии, как внутри единственно возможной стихии.
Её быт был — одухотворённой листвой, её речь — шёлком, сотканным из света и тоски. В её строчках не было «предметов» — были их души: душа шкатулки, душа саквояжа, душа бездомной собаки, смотрящей на тебя с бездонным пониманием.
Она приходила в этот мир, уже зная его главную тайну — ту, что мы, обманутые суетой, забываем: что всё вокруг — живо и пронзительно говоряще. И её миссией было — подслушать этот шёпот мироздания и перевести его на наш, огрубевший язык. Она была проводником нездешней нежности в мире, который всё больше леденел от равнодушия и злобы.
Она умела быть гордой, не будучи надменной. Её одиночество было не изгнанием, но — избранностью. Стояние в стороне от толпы и рынка было её способом верности себе, той самой «внутренней правде», перед которой всё остальное — суета.
И теперь её нет. Огромный пласт красоты, хрустальный колокол, звеневший в унисон с падающей каплей и уходящим поездом, — умолк.
Но разве может умолкнуть эхо? Оно остаётся — в складках её стихов, в прихотливых изгибах её фраз, в той щемящей паузе, что остаётся после её слова. Она ушла не в небытие, а в ту самую вечность, о которой всегда, сама того не зная, говорила. В ту самую «зиму», где «снег идёт, и всё теряется в снегу…», но где навсегда остаётся след — лёгкий, неуловимый и бесконечно родной.
И этот след не стушевать никакому забвению. Ибо такова участь всего настоящего — не исчезать, а растворяться в мире, становясь его частью. Становясь тишиной, в которой мы теперь будем слышать её.
Пятнадцать лет без неё… Это не повод для пафосных речей. Это повод перечитать. Вслух. Просто чтобы снова услышать этот голос — с его странными инверсиями, с его ускользающей, как тень, мелодией. Голос, в котором была та самая «святая человеческая жалость», которой нам сегодня так не хватает.