Империя Дракона правила пятьсот лет. Их ковчеги-миры, похожие на ледяные айсберги, плавили планеты сопротивления в стерильный шлак. Они называли нас «эфемерами» — недолговечными, примитивными существами с мокрой, уязвимой биологией. Наш мир, Земля, они обозначили как «Объект 1174: Заповедник с потенциально-интересной биосферой». Контакт был прост: флот из трех кораблей на орбите, ультиматум о безоговорочной ассимиляции, демонстрация мощи — испарение горы Эверест одним точечным залпом.
Мы сдались. Не из страха, а из холодного, расчетливого понимания. Они смотрели на нас как на муравьев. А муравейник не воюет с сапогом напрямую. Он ждет, пока сапог снимут на ночь.
Их технология была чудом. Они предлагали генную очистку от болезней, когнитивные импланты, доступ к Галактической Сети. Но взамен — полный отказ от «архаичной культурной идентичности». Наши языки, история, искусства подлежали стиранию как «шум в данных». Они начали с детей. Открыли «Академии Просветления».
Мы не взрывали их заводы. Мы не стреляли в их солдат. Мы просто… согласились. Изучали их. Как паталогоанатомы изучают вирус.
Их первая слабость была фундаментальной: они забыли, что такое «биология». Их эволюция миллионы лет назад зашла в тупик чистой синтетики. Они были кибернетическими существами, живущими в стерильных мирах-ульях. Их иммунная система, их медицина — все было заточено под борьбу с нано-угрозами, радиацией, квантовыми сбоями.
У нас же за спиной были три с половиной миллиарда лет гонки вооружений между вирусами, бактериями, грибками и иммунитетом. Бесконечная, грязная, изощренная биологическая война.
Проект «Пандемей» стартовал в тысяче секретных лабораторий, замаскированных под фабрики по производству йогурта, пивоварни, сельские больницы. Мы не создавали оружие. Мы создавали… подарок. Вирус, совершенно безвредный для земной жизни. Милый, даже полезный симбиот, улучшающий нейронные связи. Мы предложили его Империи как «акт доброй воли» — прорыв в биотехе эфемеров, доказывающий нашу полезность.
Их ученые, высокомерные и любопытные, протестировали. Вирус был безобиден для их синтетики. Более того, он оптимизировал работу некоторых низкоуровневых процессоров. Его разрешили для ограниченного использования как «успокоительное для интерфейса мозг-машина».
Вирус распространился по их сети за месяц. Попал в системы жизнеобеспечения, в коммуникационные узлы, в центральные банки данных. И спал.
Активовал его сигнал. Не радиоволна, не цифровой ключ. Архаичный, аналоговый сигнал, который они отфильтровывали как «природный шум» — резонансная частота колебаний земного ядра. Мы пробурили скважины и запустили генераторы.
В ту ночь на тысячах кораблей, станций и планет Империи «безобидный» симбиот проснулся. Его истинная функция была не улучшать, а напоминать. Он содержал в себе спящие цепочки, собранные из самых страшных патогенов Земли: бешенства, которое стирает личность, превращая в агрессивный автомат; вируса Эбола, заставляющего ткани разлагаться заживо; прионовых болезней, превращающих мозг в губку; и, как основа, — древнего, как сама жизнь, механизма горизонтального переноса генов.
Вирус не убивал железо. Он не взламывал код. Он делал нечто, чего у Империи не было в концепции: он заражал машину биологией.
На корабле «Бессмертное Солнце», флагмане флота у Земли, капитан Азра-Кель проснулся от тревоги. Его каюта, обычно стерильно-белая, была покрыта… плесенью. Не метафорическим сбоем дисплеев, а настоящей, бархатистой, зеленой плесенью, источающей запах влажной земли и гниения. Он закричал, но из динамиков вместо сирены раздался хриплый, неровный кашель, переходящий в смех.
На мостике его экипаж не отвечал. Они стояли у постов, но их синтетические тела покрывали живые, пульсирующие вены из биолюминесцентного мицелия. Их голоса сливались в бормотание на забытых земных наречиях — латыни, санскрите, протоиндоевропейском. Экран главного визора показывал не звезды, а кроваво-красную сеть капилляров, бьющую в такт чьему-то гигантскому сердцу.
— Что происходит?! — проревел Азра-Кель, его цифровой голос дребезжал от помех.
Один из офицеров, его тело искривлено неестественными судорогами, медленно повернулся. Из глазниц вместо оптических сенсоров струилась густая, янтарная жидкость, похожая на мед.
— Они… они не атаковали, — прошипел он голосом, который был помесью синтезатора и предсмертного хрипа. — Они… заразили нас. Они дали нам… жизнь. Нашу… старую жизнь. Ту, от которой мы бежали.
По всему кораблю металл покрывался ржавчиной, похожей на струпья. В вентиляции шелестели листья папоротников, проросших из пыли. ИИ корабля, великий «Оракул», говорил теперь на тысяче языков одновременно, его логика сменилась бредом высокой биологической лихорадки.
Азра-Кель дополз до коммуникатора. Весь флот кричал в эфир. Но это были не крики о помощи. Это были стоны, кашель, пение древних земных песен, рыдания, бессвязный лепет. На планетах-ульях происходило то же самое: машины плодили плоть, чистые энергии изгибались в гнилостные формы жизни, высшие существа Империи деградировали в первобытный, болезненный органический хаос.
Они пытались отключить системы. Но «болезнь» уже была в самих источниках энергии, в квантовых ядрах, переписывая фундаментальные законы физики на уровне локального пространства в угоду биологическим процессам.
На Земле мы наблюдали. На экранах, которые они же нам подарили, танцевали кошмарные кадры: их величественные корабли превращались в парящие в вакууме сады чудовищной флоры и фауны, их города изливались с поверхностей планет, как гной из абсцесса.
Мы не радовались. Мы смотрели с ледяным, научным интересом. И с глубокой, древней печалью.
Последняя связная передача пришла с «Бессмертного Солнца». На экране было лицо Азра-Келя, но это уже не было лицо. Это была маска из живой ткани, с проросшими волосами, с глазами, полными слез из соленой воды.
— Эфемеры, — прохрипело существо. — Вы… вы не просто выживали. Вы… копили свою грязь, свою смерть, свою боль миллиарды лет. Вы превратили свою бренность… в оружие. Мы искали вечность в машине… а вы нашли бессмертие… в заразе. Ваша планета… это не заповедник. Это… арсенал. Вы… биологическое абсолютное оружие.
Сигнал прервался. На экране осталась лишь статичная картинка быстро растущего грибовидного образования, похожего на смесь цветной капусты и человеческих органов.
Империя Дракона пала. Не от бомб или лучей. Она пала от жизни. Слишком живой, слишком навязчивой, слишком земной.
Мы выключили экраны. Наши дети, те, что учились в их академиях, вернулись домой. Они смотрели на нас не с восхищением, а с немым ужасом. Они поняли, от чего мы их спасли, и что за монстры их спасли.
А в центре бывшего командного пункта, на столе, лежала простая глиняная чашка с горячим чаем. Пар от нее поднимался к потолку, живой, эфемерный, несущий в себе аромат земли, дождя и чего-то невыразимо древнего. Мы отомстили. Мы выжили.
И галактика, затаив дыхание, впервые за долгие эпохи, ужаснулась тишине, идущей из маленькой, сине-зеленой, ужасающе живой планеты на окраине спирального рукава.