Его звали Хруст. Не потому, что он хрустел под ногой — до такого падения он не докатывался. А потому, что звук его шевеления в тишине стен был похож на медленное перетирание сухих, древних пергаментов. Он был стар. Невероятно стар. Он помнил, как в эти стены забивали первый гвоздь, как сочилась смола из свежих балок, пахнувшая ещё соком живого дерева. Он был здесь, когда люди принесли сюда свои страхи, крошки и тёплую тьму.
Дом был пятиэтажный, хрущёвский, рассыхающийся. И Хруст был его тайным хозяином. Не вожаком колонии — он был чем-то большим. Он был Памятью. Он знал каждую трещину в штукатурке, как путь к кладовой; каждый ток тёплых труб — как дорогу жизни; каждый шепот за стеной — как предвестник сытости или опасности.
А потом пришли Они.
Сначала это был просто отдалённый гул, вибрация в бетонных жилах дома. Потом — топот, от которого дрожала пыль на балках. И запах. Чужой, агрессивный, животный запах крупных существ, не знающих ни осторожности, ни страха.
Хруст наблюдал с безопасной высоты, из щели под потолком в подъезде. И увидел Их. Двух огромных, лохматых, с гремящими когтями по бетону. Детей. Они кричали, их голоса были как падающие шкафы. Они бегали, и дом стонал под их тяжестью.
И впервые за многие поколения в тараканьей памяти, среди сородичей Хруста пробежала волна первобытной, чистой паники. Они метались по старым тропам, терялись, сталкивались в темноте. Старый порядок, ритм, существовавший дольше, чем любая человеческая семья в этом доме, дал трещину.
И тогда Хруст спустился.
Он не побежал. Он вышел. Медленно, величаво, из тени под лестницей. Его хитиновый панцирь, тёмный, как старая кровь, отливал в пыльном свете лампочки матовым блеском. Его усы, длинные и седые от времени, не дрогнули. Он был размером с детский ботинок, и сам вид его заставил замолчать даже самых паникующих сородичей. Они замерли, образовав вокруг него дрожащее полукольцо.
Он поднялся на груду ошмётков штукатурки, что валялась в углу, и обернулся к ним. И беззвучный приказ, древний, как инстинкт, пронёсся по общему полю страха: Смотреть. Учиться.
А потом Он направился к Ним. К гремящим, воющим богам.
Мальчик, тот, что поменьше, увидел Его первым. Замолк на полуслове, тычок пальцем замер в воздухе.
— Вова, смотри… — прошептал он.
Большой обернулся. И увидел Хруста. Не бегущего таракана, а Идущего. Целиком, не таясь, по центру грязного пола. Мерно перебирая лапками. Направляясь прямо на них.
Первой реакцией был дикий, визгливый смех. Но в нём уже звучала трещинка неуверенности.
— Ого-го какой! Та-ра-ка-ни-ще! — закричал Вова и поднял ногу, собираясь опустить её каблуком на это наглое существо.
Хруст остановился. И поднял голову. Его усы коснулись воздуха, несущего запах страха детей. Он не отпрянул. Он выглядел. Его безглазое, хитиновое лицо было обращено прямо на мальчишку. И в этом взгляде было что-то такое… древнее, неживое и бесконечно уверенное, что нога Вовы замерла в воздухе.
Хруст сделал шаг вперёд. Ещё один. Он шёл на них, как танк, как ледник — неотвратимо и медленно.
И детский смех оборвался. В глазах Вовы промелькнул не страх даже, а недоумение, сбой в программе. Это же просто таракан. Его нужно давить. Но… этот не убегал. Этот шёл на него. А что, если он… укусит? А что, если он ядовитый? А что, если под ним таких… тысячи, и они сейчас все вылезут?
— Он… он ненормальный, — шёпотом сказал маленький и отступил на шаг.
Хруст, почувствовав отступление, приостановился. И тогда он совершил то, что навсегда врезалось в память всех, кто это видел (а видели не только дети, но и десятки пар дрожащих усиков в щелях). Он медленно, с королевским достоинством, развернулся. Он показал им свой широкий, полосатый брюшной щит, неуязвимую спину. И пошёл обратно. Не убежал — пошёл. Спиной к ним. Полное презрение. Полная уверенность в своей неприкосновенности.
Он скрылся в тёмной дыре у плинтуса. За ним, шурша, исчезла и вся его свита.
В подъезде воцарилась тишина. Дети стояли, потрёпанные и притихшие. Мир перевернулся. Они, великаны и разрушители, были побеждены. Не силой, а непонятной, жутковатой силой воли какой-то твари.
Слух разнёсся мгновенно. Не только среди тараканов. Среди мокриц в подвале, пауков на чердаках, даже среди вечно сварливых мышей за стенкой. Пришёл Старый. Он вышел к Двуногим. И Двуногие отступили.
Хруст не стал вождём. Он стал легендой. Мифом. Его видели редко. Иногда ночью, когда всё стихало, он выходил на свою «смотровую площадку» — трещину над газовой трубой. И сидел там. Неподвижно. Как идол. А вокруг, в почтительном радиусе, кипела жизнь его империи: бегали, плодились, дрались за крошки. Но тропа к нему была всегда чиста. И когда в дом приносили отраву или появлялся особенно шумный, опасный жилец с тапком наготове, взгляды всей колонии невольно обращались к той трещине. Он не делал ничего. Он просто был. Его существование было щитом и законом.
Он был Тараканищем. Не из страшной сказки, а из страшной же реальности. Хозяином стен. Хранителем вечной, неприметной жизни, которая переживёт и этот дом, и этих детей, и, возможно, сам этот город. Он был стар, спокоен и абсолютно бесчеловечен в своём древнем, неумолимом праве на существование.
А в подъезде, с тех самых пор, большие мальчишки предпочитали гонять мяч во дворе. В тёмные углы они заглядывали неохотно. Им всё ещё иногда чудился там медленный, сухой хруст.