Глава 1
Московская симфония в миноре
Снег за окном квартиры на Арбате кружился в причудливом танце, словно пытаясь повторить замысловатые узоры на витраже старого особняка напротив. Лариса стояла, прислонившись лбом к холодному стеклу, и наблюдала за этой немой симфонией. Москва готовилась к Рождеству, улицы сияли мишурой и гирляндами, но в ее душе была тихая, пронзительная пустота. Тридцать два года. Казалось бы, возраст расцвета, уверенности, обретения себя. Но она чувствовала себя как та снежинка за окном – красивой, но бесцельной и одинокой.
Ее мастерская, бывшая гостиная в этой самой квартире, доставшейся от бабушки, была ее святилищем и ее тюрьмой. Повсюду стояли холсты: законченные работы, наброски, эскизы. Одни были наполнены яростной, почти дикой энергией – там преобладали огненные краски, унаследованные от итальянской крови отца: терракотовый, охристый, карминный. На других царила меланхоличная, размытая акварельность русской души матери – блеклые голубые, серые, серебристые тона. Эти два начала постоянно боролись в ней, не находя выхода, не находя гармонии.
Она прошла в мастерскую. В центре на мольберте стоял незаконченный портрет. Молодой мужчина с грустными глазами и мягким взглядом. Артем. Их отношения длились три года и тихо угасли полгода назад, как свеча, догоревшая до конца. Не было скандалов, не было измен. Просто они поняли, что говорят на разных языках. Он, успешный IT-специалист, хотел тихого семейного гнездышка, детей и стабильности. Она же жаждала страсти, бури, чего-то необъятного, чего даже сама не могла назвать. Ее душа, как холст, требовала ярких красок, а не пастельных тонов уюта.
Лариса взяла в руки палитру. Запахи масляной краски, скипидара и лака были для нее самыми родными ароматами в мире. Они успокаивали, как ничто другое. Она провела кистью по холсту, пытаясь поймать ускользающее настроение, но получилось лишь грязное пятно. С досадой она отложила кисть. В эти моменты ее особенно сильно тянуло к отцу. Вспоминались их поездки в маленький городок под Неаполем, Сан-Джорджо-а-Кремано. Запах моря, вулканической пыли с Везувия, жаркое солнце, которое, казалось, проникало в самую душу. Там она чувствовала себя иной – раскрепощенной, эмоциональной, громкой. Но потом она возвращалась в Москву, в ее сдержанную, порой суровую реальность, и эта итальянская часть ее натуры уходила вглубь, как руда, таящаяся под слоем холодной земли.
Звонок телефона вырвал ее из размышлений. На экране весело подпрыгивала фотография улыбающейся блондинки с хитринкой в глазах.
– Алиса, привет! – Лариса постаралась вложить в голос бодрость.
– Лара, солнышко! Что творят мои любимые кисти и краски? – послышался жизнерадостный голос подруги. Алиса была ее противоположностью во всем. Дочь олигарха из «первой волны», она выросла в мире безграничных возможностей и считала, что все проблемы решаются парой звонков. Они подружились еще в институте, куда Алиса поступила, по ее же словам, «для кругозора». Их дружба была маловероятным союзом, но, видимо, противоположности и впрямь притягиваются. Алиса заряжала Ларису своей энергией, а Лариса – давала той ту самую «настоящесть», которой так не хватало в мире гламурных тусовок.
– Краски сохнут, а кисти грустят, – усмехнулась Лариса. – Очередной шедевр в тупике.
– Значит, пора его бросить и создать новый! В другом месте. С другим настроением. Слушай сюда и не перебивай!
Лариса слышала, как на том конце провода Алиса, вероятно, делает драматическую паузу, заправляясь кофе из ее любимой фарфоровой чашки.
– Куршевель. Рождество. Яхта… то есть, не яхта, но вилла! Снег, шампанское, горные лыжи, шикарные мужчины в дорогих свитерах. Мы летим через три дня. Билеты уже куплены, виза у тебя есть, со снаряжением разберемся на месте. Мой папа решил, что его доченьке после тяжелого рабочего года нужен отдых. А мне нужна ты. Одна я там сойду с ума от снобизма всех этих «золотых мальчиков».
Лариса замерла. Куршевель. Для нее это было слово из глянцевых журналов, из новостей про русских миллиардеров, из инстаграма (принадлежит компании Meta, признанной экстремистской и запрещённой на территории РФ) Алисы. Чужой, нереальный мир.
– Алис, ты с ума сошла? – наконец выдохнула она. – У меня нет на это денег. Никогда не была на горных лыжах. И все эти ваши тусовки… Это не мое. Я буду там белой вороной.
– Во-первых, это подарок на Рождество от меня. Всё уже оплачено. Во-вторых, кататься необязательно. Там невероятной красоты природа! Ты можешь просто писать этюды, дышать воздухом, пить глинтвейн и смотреть на заснеженные Альпы. Это же мечта любого художника! А в-третьих, – голос Алисы стал хитрющим, – кто сказал, что ты должна с кем-то тусоваться? Мы можем просто быть вместе, как всегда. Говорить обо всем. Я тебя очень прошу. Мне нужна твоя трезвая голова и твое неиспорченное восприятие мира. А то я там одна окончательно превращусь в кисейную барышню.
Лариса снова посмотрела на незаконченный портрет Артема, на серое московское небо за окном, на свои запачканные краской руки. Ей было страшно. Страшно оказаться не в своей тарелке, страшно выглядеть нелепо, страшно от этого всего чужого, блестящего и холодного мира. Но с другой стороны… Разве не об этом она мечтала? О переменах? О новых красках? О том, чтобы вырваться из замкнутого круга мастерская-дом-выставки с тремя посетителями?
– Ладно, – тихо сказала она, сама удивившись своему решению. – Я полечу.
В трубке раздался победный вопль.
– Ура! Ты не пожалеешь, клянусь! Заказывай самое теплое пальто, какое найдешь, и готовься к приключениям!
Положив трубку, Лариса почувствовала прилив странного, щекочущего нервозного возбуждения. Она подошла к окну. Снег все так же кружился, но теперь он казался ей не символом тоски, а предвестником чего-то нового. Она мысленно представила заснеженные горные вершины, и впервые за долгое время ее пальцы сами потянулись к кистям. Она хотела запечатлеть это чувство – смесь страха и предвкушения. Возможно, Алиса была права. Возможно, ей действительно было нужно сменить декорации, чтобы найти новый источник вдохновения. И чтобы найти саму себя. Она не знала, что ждет ее в Куршевеле, но чувствовала – ее жизнь стоит на пороге крутого поворота.
Глава 2
Искусство быть чужой
Самолет, вырвавшийся из хмурой московской зимы, приземлился в аэропорту Женевы, где мир был залит ослепительно-белым, почти стерильным светом. Дальше был вертолет. Лариса никогда не летала на вертолетах. Первый испуг сменился восторгом, когда они пролетали над заснеженными пиками Альп, похожими на застывшие сахарные волны. Воздух здесь был другим – холодным, колким, но невероятно чистым, пьянящим.
Куршевель встретил их не просто курортом, а неким идеально сконструированным миром роскоши. Идеально ухоженные трассы, деревянные шале с замысловатой резьбой, рестораны, чьи названия она раньше видела только в списках Мишлен. И повсюду – люди. Особенные люди. Они не просто ходили, они демонстрировали себя. Меха норки, дубленки из крокодиловой кожи, безупречные лыжные костюмы самых модных брендов. Улыбки были ослепительными, но какими-то отрепетированными. Взгляды скользящими, оценивающими.
Вилла, которую снял отец Алисы, была больше похожа на дворец из сказки. Огромные панорамные окна с видом на долину, камин в полстены, дизайнерский интерьер в стиле «альпийский шик». Лариса чувствовала себя Золушкой, которую по ошибке привезли на бал, но вот только хрустальная туфелька ей была мала, да и к карете из тыквы она не испытывала ни малейшего доверия.
– Ну как? – Алиса, сбросив шубу, кружилась в центре гостиной. – Правда же сказка?
– Сказка, – честно ответила Лариса. – Но, кажется, с суровым испытанием для главной героини.
Первые дни прошли в сумасшедшем ритме, заданном Алисой. Утренний шопинг в бутиках, где цены заставляли Ларису внутренне содрогаться, послеобеденное катание на лыжах (Алиса лихо неслась по склонам, Лариса же осторожно и неуклюже осваивала азы на «зеленых» трассах), а вечера – в ресторанах и апрес-ски барах.
Именно в одном из таких баров, «Ля Кave», вечером на третий день и произошла та самая встреча. Бар был полон. Гул голосов, звон бокалов, смех. Воздух был густым от смеси запахов дорогого парфюма, кожи и жареного каштана. Алиса куда-то исчезла, заведя разговор с каким-то знакомым теннисистом, а Лариса, чувствуя себя лишней, пристроилась на высоком барном стуле у стены с бокалом белого вина. Она наблюдала за этим карнавалом, мысленно делая зарисовки: вот группа мужчин в дорогих свитерах, их жесты уверенные, немного размашистые, они хозяева положения. А вот дама в пайетках, чей смех слишком громок и натянут. Она достала из сумки маленький скетчбук и карандаш и начала быстро набрасывать силуэты, ловя характеры.
Именно в этот момент ее уголок обитания был нарушен. К ее столику подошла группа тех самых «хозяев положения». Их было трое. Двое – улыбчивые, с раскованными манерами, а третий… Третий шел чуть позади, и он был другим. Высокий, со спортивным, но не грубым телосложением. Волосы темные, с проседью на висках, что придавало его возрасту – лет тридцати семи – оттенок солидности. Лицо с резкими, четкими чертами, некрасивое в классическом понимании, но притягательное. Волевой подбородок, прямой нос. Но больше всего Ларису поразили его глаза. Серые, холодные, оценивающие. Они бегло скользнули по ней, по ее простым джинсам и свитеру (не брендовым, а просто теплым и удобным), по скетчбуку в ее руках, и в них не было ни капли интереса, лишь легкая, почти незаметная скука.
– Места свободны? – весело спросил один из его спутников, брюнет с открытым лицом, представившийся Сергеем.
Лариса кивнула, прикрывая скетчбук. Она почувствовала неловкость, как школьница, застуканная за рисованием на уроке.
– Конечно.
Третий, тот самый, молча сел напротив, заказал виски себе и шампанское для компании, даже не взглянув на нее. Его молчание было громким и давящим. Он изучил меню с видом полководца, изучающего карту местности.
– А ты, я смотрю, художник? – обратился к Ларисе Сергей, пытаясь завести светскую беседу.
– Что-то вроде того, – сдержанно улыбнулась Лариса.
– Наш друг Влад, – кивнул Сергей в сторону молчаливого мужчины, – тоже ценитель прекрасного. Только в более глобальном смысле. Собирает современную живопись. У него в Москве целая галерея в пентхаусе.
Влад, тот самый Влад, поднял на нее взгляд. Его серые глаза встретились с ее карими. Искры не произошло. Скорее, пробежала ледяная волна.
– Галерея – громко сказано, – равнодушно произнес он. У него был низкий, грудной голос, без единой нотки тепла. – Несколько картин для интерьера. Инвестиции.
В его тоне прозвучало такое пренебрежение к самому понятию «искусство», что Ларису будто ошпарило. Вся ее натура, вся ее страсть к живописи возмутилась.
– А, инвестиции, – сказала она, и ее голос, обычно мягкий, стал заметно холоднее. – То есть, вы покупаете не то, что трогает душу, а то, что будет дороже стоить через пять лет? Удобная философия.
Сергей замер с бокалом в руке, почуяв напряжение. Его второй спутник, Стас, тихо хихикнул.
Влад медленно отпил виски. Его взгляд скользнул по ее скетчбуку.
– Искусство, которое не стоит денег, редко бывает гениальным, – произнес он с ледяной вежливостью. – А «трогает душу» обычно работы студентов и неудачников. У меня нет времени разбираться в их душевных терзаниях. Я предпочитаю проверенные имена.
Лариса почувствовала, как кровь приливает к ее лицу. Она вспомнила все свои ночи у мольберта, все свои сомнения, всю ту душевную боль, которую она вкладывала в свои работы. И этот человек сводил все к деньгам и «проверенным именам».
– Поздравляю, – сказала она, вставая. Ее голос дрожал от сдерживаемых эмоций. – Вы, должно быть, очень практичный человек. И, вероятно, очень скучный.
Она видела, как его скулы чуть напряглись. В его холодных глазах на секунду мелькнуло что-то – удивление? Раздражение? Но он ничего не сказал, лишь отпил еще глоток виски.
– Мне пора. Приятного вечера.
Она развернулась и ушла, не оглядываясь, чувствуя на спине его тяжелый, изучающий взгляд. Сердце бешено колотилось. «Нахал! Сноб! Бездушный робот!» – проносилось у нее в голове.
Вернувшись на виллу, она застала Алису в приподнятом настроении.
– Лара, ты не представляешь! Мы сегодня с Сергеем и его друзьями… А где ты пропала?
– Я встретила твоих новых знакомых, – с горькой усмешкой сказала Лариса. – Один из них, Влад, по-моему, самый неприятный тип, которого я встречала в жизни.
– А, Влад Князев? – Алиса заинтересованно подняла брови. – Сергей говорил, он долларовый миллионер, self-made. Поднялся на IT и инвестициях. Говорят, гений и трудоголик. И невероятно закрытый. Женщины от него без ума, а он ни на ком не останавливается. Холодный как айсберг.
– Холодный? – фыркнула Лариса, наливая себе воды. – Скорее, абсолютно пустой. Он искусство измеряет в долларах за квадратный сантиметр.
Она рассказала подруге о их коротком диалоге. Алиса смеялась.
– Браво, Лариса! Наконец-то кто-то сказал ему правду в лицо! Думаю, он от таких слов просто обалдел. Ему, наверное, лет десять никто не перечил.
Но Лариса не смеялась. Та встреча оставила в ней странный осадок. Не только злость, но и какое-то досадное, щемящее чувство. Как будто она сама повела себя глупо и по-детски. И как будто в его холодных глазах она прочла что-то еще, какую-то тень, которую не могла расшифровать. Она решила, что постарается больше не попадаться ему на глаза. Этот мир и так был ей чужим, а он был его квинтэссенцией – красивой, дорогой и бездушной. А она была просто художницей из Москвы с итальянским огнем в крови и русской тоской в сердце, случайно забредшей не в свою сказку.
Глава 3
Снежная ловушка и первая искра
Последующие дни Лариса старалась держаться подальше от маршрутов Алисы, которые неминуемо вели к Сергею и его компании. Она нашла свое спасение в горах. Взяв напрокат снегоступы, она уходила на целые дни в тихие, нетуристические уголки курорта. Она писала этюды: замерзшие водопады, похожие на хрустальные дворцы; вековые ели, укутанные в снежные мантии; маленькие, уютные шале, из труб которых вился дымок.
В этих уединенных прогулках она наконец обрела покой. Здесь, наедине с величественной природой, она чувствовала себя собой. Ее скетчбук быстро заполнялся. Она писала быстро, яростно, пытаясь поймать игру света на снегу, почти невидимые оттенки синего и лилового в тенях. Это была ее отдушина, ее способ доказать самой себе, что она здесь не просто «подруга богатой наследницы», а человек, у которого есть свой взгляд на мир.
Однажды после обеда, увлекшись работой над акварелью, она забрела дальше обычного. Погода, до этого ясная, начала портиться. Небо затянуло низкими, свинцовыми тучами, подул резкий, пронизывающий ветер. Лариса спохватилась, когда первые снежинки начали превращаться в плотную, слепящую метель. Она свернула этюдник и поспешно двинулась в сторону, где, как ей казалось, была лыжная трасса.
Но в снежной пелене все ориентиры смешались. Снег бил в лицо, ветер выл, завывая в кронах деревьев. Она шла, проваливаясь в сугробы, уже не понимая направления. Через полчаса она с ужасом осознала, что заблудилась. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Она крикнула, но ветер унес ее голос в белое никуда. Телефон, разряженный после долгой съемки, был бесполезен.
«Идиотка! – ругала она себя. – Полная идиотка!» Мысли о том, что можно замерзнуть насмерть в нескольких километрах от пятизвездочных отелей, казались абсурдными и оттого еще более страшными.
Она попыталась идти на звук, который ей почудился – далекий гул снегохода. Продираясь сквозь частый кустарник, она не заметила скрытый под снегом выступ корня, споткнулась и резко подвернула ногу. Острая боль пронзила щиколотку. Со стоном она опустилась на снег. Теперь все было совсем плохо.
Слезы наворачивались на глаза, но она с яростью смахнула их. «Нет. Только не это. Не перед лицом этой холодной, бездушной стихии». Она попыталась встать, опираясь на этюдник, но нога не слушалась, боль была невыносимой.
И вот, сквозь вой ветра, она услышала новый звук – низкий, нарастающий гул двигателя. Не снегохода, а чего-то более мощного. Из снежной пелены медленно выплыли очертания большого темно-серого внедорожника. Он двигался медленно, и его фары, словно два призрачных глаза, выхватывали из мрака ее фигуру.
Машина остановилась в нескольких метрах. Дверь открылась, и из нее вышел высокий человек в темном лыжном костюме. Он подошел ближе, и ее сердце упало. Это был Влад.
Он выглядел так же собранно и холодно, как и в баре. На его лице не было ни удивления, ни беспокойства.
– Вы? – произнесла она, и ее голос прозвучал сипло от холода и боли.
Он не ответил, внимательно оглядев ее. Его взгляд задержался на ее покрасневшем от холода лице, на прижатом к груди этюднике, на неестественно вывернутой ноге.
– Самостоятельная экскурсия закончилась неудачно? – спросил он тем же ровным, лишенным эмоций тоном.
Лариса сжала губы. Ей хотелось сказать что-то колкое, но сил не было. Она просто молча кивнула.
Он подошел, встал на колено рядом и осторожно, профессиональным движением потрогал ее лодыжку. Она вздрогнула от боли.
– Похоже на растяжение, возможно, надрыв связок, – констатировал он. – Можете встать?
– Не думаю.
Он вздохнул, коротко и почти неслышно. Не было в этом вздохе ни раздражения, ни сочувствия – лишь констатация факта. Потом, не говоря ни слова, он наклонился, одной рукой подхватил ее под колени, другой – под спину и легко поднял на руки.
Лариса ахнула от неожиданности. Она была не из хрупких девушек, в ней чувствовалась наследственная итальянская стать, но он поднял ее так, будто она была пушинкой. От него пахло морозным воздухом, дорогим кожаным салоном машины и едва уловимым, терпким парфюмом – не сладким, а каким-то древесным, холодным. Было стыдно, неловко и… странно безопасно.
Он усадил ее на пассажирское сиденье, пристегнул ремень, забросил на заднее сиденье ее этюдник и рюкзак, и молча сел за руль. В салоне было тихо, тепло и пахло дорогой кожей. Он включил полный обогрев и тронулся, медленно и уверенно лавируя по занесенной дороге.
– Спасибо, – тихо проговорила Лариса, глядя в боковое окно на бушующую за ним метель.
– Не за что, – откликнулся он. – Я просто возвращался с осмотра одного участка. Инвестирую в местную недвижимость.
Опять это слово – «инвестирую». Лариса сжалась. Весь путь до виллы Алисы они проделали в молчании. Оно было густым, напряженным. Она чувствовала его присутствие каждым нервом – его сконцентрированность на дороге, его спокойное, ровное дыхание.
Когда он остановился у ворот виллы, он снова вышел, обошел машину и помог ей выйти. Она попыталась встать на больную ногу, и снова резкая боль заставила ее схватиться за его руку. Его пальцы были сильными и твердыми. Он не отстранился, просто стал ее опорой.
– Вам нужен врач. Я могу вызвать.
– Нет, не надо, – поспешно сказала она. – У Алисы есть свой личный врач. Думаю, он справится.
Он кивнул. Казалось, он вот-вот развернется и уйдет. Но он задержался. Его взгляд упал на ее этюдник, который он все еще держал в другой руке.
– Вы все это время… рисовали? – в его голосе впервые прозвучала неуверенность, легкая, едва уловимая нота любопытства.
– Да, – коротко ответила Лариса. – Это моя работа.
Он протянул ей этюдник. Их пальцы снова ненадолго соприкоснулись.
– В такую погоду это безрассудно, – сказал он, и в его тоне не было уже прежней ледяной учтивости, а было нечто иное – что-то вроде сухой констатации факта.
– Безрассудство – единственное, что отличает искусство от ремесла, – парировала она, глядя ему прямо в глаза.
В его серых глазах снова мелькнула та самая тень, которую она не могла разгадать. Не удивление, нет. Скорее… узнавание? Как будто ее слова попали в какую-то точку, до которой редко кто добирался.
Он снова кивнул, уже прощаясь.
– Выздоравливайте.
И он ушел. Сел в свою машину и уехал, не оглянувшись.
Лариса, прихрамывая, зашла в дом. Алиса, увидев ее, вскрикнула. Началась суета, вызов массажиста-костоправа, грелки, одеяла. Но Лариса почти не слышала подруги. Она сидела на диване, сжимая в руках этюдник, и думала о Владе. О его сильных руках, подхвативших ее. О его холодном, но таком притягательном взгляде. О том, как он сказал: «Безрассудно». И о том, как он не стал читать ей нотацию, а просто помог.
Он был совсем не таким, каким показался в первый раз. Или был? Она не могла понять. Но одно она знала точно – та искра, которая проскочила между ними в баре, была не только конфликтом. Это было начало чего-то. Какого-то сложного, опасного и невероятно притягательного танца. И ее нога болела, а сердце билось чаще, чем следовало.
Глава 4
Игра в четыре руки
Нога, туго перетянутая эластичным бинтом, пульсировала глухой, навязчивой болью. Но эта физическая боль была ничто по сравнению с тем хаосом, что царил в душе Ларисы. Прошло два дня после «происшествия в метель», как это окрестила Алиса. Два дня, которые Лариса провела в вынужденном заточении на роскошной вилле, чувствуя себя одновременно и принцессой, и пленницей.
Она лежала на огромном диване перед камином, где весело потрескивали поленья, и смотрела на свои этюды, разложенные на полу. Заснеженные склоны и ели… И на каждом из них теперь незримо стоял его силуэт. Его молчаливая, мощная фигура, отбрасывающая длинную тень на ее прежде такой безмятежный мир.
Алиса, конечно, не упускала случая подшутить.
– Ну что, наша отшельница, получила травму на романтической почве? Спаситель в дорогом внедорожнике… Это уже похоже на начало плохого, но чертовски увлекательного романа.
– Перестань, – буркнула Лариса, перелистывая страницу художественного альбома, который не видела. – Он не спаситель. Он просто оказался в нужном месте в нужное время. Или в ненужное. Не могу понять.
– А что понять-то? Мужчина – он как книга. Вот этот Влад – книга в кожаном переплете, с золотым обрезом и наглухо запертым замочком. Интересно же, что внутри! Может, там порнография, а может – гениальные философские трактаты.
– Скорее, техническая инструкция по эксплуатации холодильника, – фыркнула Лариса, но тут же пожалела о своей колкости.
Она вспомнила его руки. Твердые, уверенные. И его взгляд в машине, когда он смотрел на этюдник. В нем не было пренебрежения. Было любопытство. Холодное, отстраненное, но настоящее. Это и смущало ее больше всего. Она приготовилась ненавидеть самодовольного сноба, а встретила… кого? Загадку.
На третий день, когда она уже могла осторожно передвигаться по дому, раздался звонок домофона. Алиса была на массаже, и Лариса, ковыляя, подошла к экрану. Сердце ее бессмысленно и громко стукнуло в груди. За воротами стоял курьер в униформе местного цветочного магазина. Он вручил ей длинную, узкую картонную коробку.
Внутри, в облаке целлофана и папиросной бумаги, лежала не роскошная цветочная композиция, а… ветка. Не простая, а причудливо изогнутая ветка старого дерева, покрытая густым слоем серебристого инея. Она была помещена в специальный прозрачный контейнер, сохранявший ее хрупкую красоту. Словно маленький, застывший зимний миг. К ветке была прикреплена простая белая карточка. На ней четким, почти чертежным почерком было написано: «Безрассудство требует прочной опоры. В.».
Лариса взяла контейнер в руки. Он был холодным. Она смотрела на эту ветку, на совершенство ее линий, на сложную, хрупкую архитектуру инея. Это был не цветок, не банальный знак внимания. Это было… сообщение. Он увидел не просто девушку с этюдником, он увидел художника. И он ответил ей на ее же фразу – «безрассудство». Он предлагал опору. Но какую? Физическую? Или нечто большее?
Она не знала, что чувствовать. Было щемяще-трогательно и в то же время тревожно. Этот человек не действовал по шаблону. Он мыслил иными категориями.
Вечером того же дня Алиса, сияя, объявила:
– Все, хватит тебе киснуть! Устраиваем маленький ужин здесь. Будут Сергей, Стас и… ну, ты поняла.
– Алиса, нет! – взмолилась Лариса. – Я не могу, я…
– Можешь! – оборвала ее подруга. – Надень тот свой черный бархатный комбинезон. С твоими волосами и глазами – будет убийственно. И не спорь! Жизнь продолжается.
Ужин был самым напряженным мероприятием в жизни Ларисы. Она сидела напротив Влада, чувствуя его взгляд на себе, но всякий раз, когда она поднимала глаза, он был поглощен беседой с Сергеем о каких-то тендерах или смотрел на пламя в камине. Он был корректен, немногословен и так же холоден, как и в их первую встречу. Ни единым намеком, ни одним словом он не дал понять, что между ними что-то произошло. Только раз, когда их взгляды все же встретились случайно над бокалом вина, она поймала в его серых глазах короткую, быструю искру – не тепла, а скорее, вопрос. Как будто он и сам пытался ее разгадать.
После ужина, когда все переместились в гостиную с кофе, Лариса, не выдержав напряжения, прихрамывая подошла к большому окну, выходившему в сад. Луна освещала заснеженные кроны деревьев, превращая пейзаж в черно-белую гравюру.
Через несколько минут к ней подошел он. Он стоял рядом, молча, глядя в ту же ночную даль.
– Нога лучше? – спросил он наконец, не глядя на нее.
– Спасибо, да. Поправляюсь.
– Получили мой… подарок? – он слегка запинался на слове «подарок», как будто оно было ему непривычно.
– Получила, – кивнула Лариса. – Это очень… неожиданно. И красиво.
– Вы сказали, что искусство – в безрассудстве. Я подумал, что красота – в хрупкости. Ветка сломается, иней растает. Но в этот момент они совершенны. Как удачный кадр.
Она повернулась к нему, удивленная.
– Вы фотографируете?
– Раньше увлекался. Теперь нет времени. Теперь только инвестирую в вечное, – в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая ирония, направленная на самого себя.
Это был первый проблеск, первая трещина в его ледяном панцире.
– А что для вас «вечное»? – тихо спросила она.
– Цифры. Алгоритмы. Бизнес-процессы. Они не тают, – он ответил просто, но в его словах сквозила такая бездна тоски, что Ларису передернуло.
– Зато они не могут заставить сердце биться чаще, – вырвалось у нее.
Он наконец повернул голову и посмотрел на нее прямо. При лунном свете его лицо казалось еще более резким, а глаза – еще более пронзительными.
– А это обязательно? – спросил он.
– Для жизни – да, – не сдавалась она. – Для существования – нет.
Он внимательно смотрел на нее, словно изучая редкий и сложный экспонат.
– Вы очень прямолинейны.
– А вы очень закрыты.
На его губах дрогнула почти что улыбка.
– В моем мире открытость – роскошь, которую мало кто может себе позволить.
Из гостиной донесся смех Алисы. Лариса поняла, что их уединение скоро прервут.
– Спасибо за ветку, – торопливо сказала она. – И еще раз… за то, что тогда.
– Не стоит благодарности, – он снова стал прежним, отстраненным. – Я рад, что все обошлось.
Он кивком попрощался и вернулся в общую комнату. Лариса осталась у окна, чувствуя, как по ее телу разливается странное, теплое волнение. Их диалог длился всего несколько минут, но это был первый настоящий разговор. Она увидела в нем не инвестора, не миллионера, а человека, который когда-то фотографировал и который, возможно, тоже чего-то ищет. Игра началась. Игра в четыре руки, где они оба еще не знали ни правил, ни мелодии, но уже слышали ее первые, тревожные и прекрасные аккорды.
Глава 5
Танец на лезвии ножа
На следующее утро Лариса проснулась с ощущением, что воздух стал другим – более плотным, наэлектризованным. Ее мобильный телефон лежал на тумбочке мертвым грузом, и она с иронией подумала, что, возможно, это и к лучшему. Цифровое воздержание заставляло обостренно чувствовать реальность.
Она осторожно спустилась вниз, все еще опираясь на трость, которую ей оставил массажист. Алиса, уже вся в белом лыжном костюме, походила на ангела-мстителя.
– Ну, моя хромая муза, сегодня тебе предстоит культурная программа. Сергей организует частную экскурсию в Шамони, на ледник Мер-де-Глас. И не вздумай отказываться! Тебя повезут на канатной дороге как ценный груз. А после – обед в горном ресторанчике.
Протестовать было бесполезно. Алиса уже решала судьбы, как полководец. Через пару часов они всей компанией – Алиса, Сергей, Стас и, конечно, Влад – подъезжали к станции канатной дороги. Влад был за рулем своего внедорожника, Лариса сидела сзади, стараясь не на него.
Само путешествие на ледник было потрясающим. Вид на бескрайнее, испещренное трещинами ледяное море, уходящее к самому подножию Монблана, заставил ее забыть обо всем. Она снова достала свой верный скетчбук и делала наброски, пытаясь поймать грандиозность и суровую эстетику этого места. Она чувствовала себя крошечной и в то же время частью чего-то вечного.
Влад стоял поодаль, наблюдая не столько за пейзажем, сколько за ней. Он не подходил, не комментировал. Он просто был там. И его молчаливое присутствие было для нее более весомым, чем любая похвала.
Обед проходил в уютном деревянном шале с террасой, с которой открывался вид на всю долину. Сергей и Алиса флиртовали, Стас увлеченно рассказывал о новой яхте отца, а Влад и Лариса снова оказались в своем коконе молчаливого взаимопонимания. Пока остальные спорили о вине, он вдруг тихо спросил:
– Вы всегда рисуете так… яростно? Словно боретесь с холстом.
Вопрос был настолько точным, что Лариса на мгновение растерялась.
– Я… не знала, что это так заметно.
– Заметно, – коротко сказал он. – В баре, когда вы рисовали, у вас было такое лицо, будто вы высекаете истину из камня.
Она смотрела на него, пораженная. Никто никогда не видел в ее процессе такую страсть. Все видели результат или его отсутствие.
– А вы всегда так наблюдательны? – парировала она.
– Только за тем, что представляет для меня… инвестиционный интерес, – ответил он, и в уголках его глаз снова заплясали те самые, едва уловимые чертики.
Она поняла, что он снова надел маску, испугавшись собственной проницательности. Но семя было брошено.
Вечером того же дня Алиса задумала нечто грандиозное – ужин в знаменитом ресторане «Ле Кап Хорн». Место было переполнено богемной и денежной элитой. Лариса надела тот самый черный бархатный комбинезон, и, глядя в зеркало, с удовлетворением отметила, что смотрится в нем если не богато, то точно стильно и по-художественному небрежно.
Именно здесь, в самом эпицентре гламура, между ними произошел перелом.
После ужина, пока остальные танцевали, они снова оказались рядом у бара. Играл джаз, приглушенный свет льстил лицам, воздух был густым от ароматов и тайных желаний. Они говорили об искусстве. О том, как современный арт-рынок убивает талант. О том, почему русский авангард до сих пор не понят на Западе. Говорили горячо, почти с жаром. Он, к ее удивлению, оказался начитанным и имел собственную, жесткую, но глубокую точку зрения.
– Вы считаете, что искусство должно быть элитарным? – спорила она.
– Нет. Но оно должно быть гениальным. А гений – это всегда элита. Демократия в искусстве рождает посредственность, – парировал он.
– А как же душа? Простой зритель, которого картина трогает за живое?
– Его трогает не гений, а мастерство, подкрепленное грамотным пиаром. Я покупаю душу гения. А то, что ее продают, – проблема не искусства, а человеческой природы.
Его цинизм снова возмущал ее, но теперь она видела за ним не пустоту, а сложную, выстроенную годами одиночества философию.
– Вы слишком много времени проводите с цифрами, – с горечью сказала она. – Вы разучились верить в чудо.
– Чудо – это статистическая погрешность, – отрезал он. Но в его глазах не было уверенности. Был вызов.
И тут оркестр заиграл медленный, чувственный блюз. Свет стал еще приглушеннее. Лариса увидела, как его взгляд скользнул по танцующей паре, и в нем мелькнуло что-то неуловимое – почти тоска.
– Моей ноге уже лучше – неожиданно для самой себя прошептала она.
Он замер. Весь его вид, всегда такой собранный и незыблемый, на мгновение дрогнул. Он медленно повернулся к ней.
– Это будет безрассудно, – тихо сказал он, дословно повторяя ее формулу.
– Я предупреждена о последствиях, – так же тихо ответила она.
Он встал и протянул ей руку. Это был не жест кавалера, а скорее – вызов на дуэль. Она положила свою ладонь на его. Его пальцы сомкнулись вокруг ее пальцев, твердо и надежно.
Он повел ее на танцпол. Он танцевал так же, как и все делал – уверенно, четко, без лишних движений. Но когда он обнял ее за талию, а ее рука легла на его плечо, между ними пробежала током молния. Это было физическое ощущение – жаркое, стремительное, сметающее все на своем пути.
Она чувствовала каждую мышцу его спины под дорогой тканью пиджака, ощущала его тепло, вдыхала его терпкий, холодный аромат, который теперь казался ей невыносимо соблазнительным. Он держал ее чуть на расстоянии, но его взгляд был прикован к ее лицу. Серые глаза потеряли свою ледяную неприступность. В них бушевала буря. В них была страсть, недоумение, борьба и то самое «чудо», в которое он отказывался верить.
Они не разговаривали. Они просто танцевали, и этот танец был их первым настоящим разговором. Разговором тел, которые вопреки всему тянулись друг к другу. Разговором душ, которые узнали родную боль одиночества.
Когда музыка смолкла, они еще несколько секунд стояли, не двигаясь, словно боясь разрушить заклинание. Потом он медленно отпустил ее руку, и его ладонь скользнула с ее талии. Пространство между ними снова заполнилось холодным воздухом.
– Статистическая погрешность, – хрипло произнес он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Было лишь изумление.
– Возможно, – прошептала она, чувствуя, как дрожат ее колени.
– Но какая красивая.
Она видела, как он сглотнул, как его челюсть напряглась. Маска снова наползала на его лицо, но теперь она знала – под ней скрывается живой, ранимый и страстный человек.
Они вернулись к столу под восторженные взгляды Алисы и понимающие – Сергея. Остаток вечера Лариса провела в каком-то тумане. Она танцевала на лезвии ножа, и порезы были сладки и опасны. Она понимала, что влюбляется. Влюбляется в человека, который был ее полной противоположностью. В циника, в одиночку, в «инвестора». И это было самым безрассудным поступком в ее жизни.
Глава 6
Рождественское чудо для циника
Наступил канун Рождества. Куршевель окончательно преобразился в рождественскую открытку. Гигантские ели на центральных площадях сияли тысячами огней, повсюду слышался смех, звон колокольчиков и праздничные гимны. Воздух был напоен ароматом глинтвейна, жареных каштанов и свечей.
Лариса проснулась с тревогой и надеждой, спутанными в один тугой клубок. После того танца Влад не звонил, не писал. Алиса, видя ее состояние, пыталась выведать детали, но Лариса молчала. Она боялась спугнуть хрупкое, едва зародившееся чувство словами.
Около полудня, когда она сидела в гостиной с книгой, на пороге появился Сергей.
– Привет, хромая бунтарка! – весело крикнул он. – Влад просил передать. Приглашает на прогулку. Без лыж, без снегоступов. Просто пройтись. Говорит, хочет показать один вид.
Сердце Ларисы провалилось куда-то в пятки.
– Он… сам почему не позвонил?
– А он не звонит никогда, – усмехнулся Сергей. – Он делегирует. Это у него в крови. Так ты готова? Машина через полчаса.
Ровно через тридцать минут у виллы остановился тот самый темно-серый внедорожник. Лариса, наскоро набросив пальто и повязав шарф, вышла. Влад сидел за рулем. Он кивком приветствовал ее, его лицо было серьезным.
Они ехали молча. Он свернул с главной дороги и стал подниматься по узкой, заснеженной серпантинной дороге, которую, казалось, знал только он. Наконец, он остановился на маленькой смотровой площадке, совершенно пустынной. Отсюда открывался панорамный вид на всю долину Куршевеля. Деревушки, разбросанные по склонам, как жемчужины, остроконечные ели, укрытые сахарной пудрой снега, и величественные горные пики, упирающиеся в бирюзовое зимнее небо.
– Здесь, – просто сказал он, выключая двигатель.
Они вышли из машины. Воздух был таким чистым и холодным, что звенел в ушах. Стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким шорохом снега, падающего с ветки.
– Почему вы привезли меня сюда? – тихо спросила Лариса.
– Потому что это не инвестиция, – так же тихо ответил он, глядя на долину. – Это нельзя купить. Этим нельзя владеть. Этим можно только… дышать.
Она смотрела на его профиль, освещенный зимним солнцем. Он говорил не ей, а скорее, самому себе. Признаваясь в чем-то очень важном.
– Вы привезли меня сюда, чтобы дышать? – улыбнулась она.
– Я привез вас сюда, потому что с того момента, как вы назвали меня скучным, я не могу перестать о вас думать, – он повернулся к ней. Его голос был низким и немного срывался. – Это иррационально. Нелогично. Это нарушает все мои принципы.
Лариса замерла, боясь пошевелиться.
– И что же ваша логика говорит по этому поводу?
– Она говорит, что это ошибка. Что у нас нет ничего общего. Что ты – хаос, а я – порядок. Ты – краски, а я – цифры.
– А ваше сердце? – прошептала она, подходя ближе.
Он смотрел на нее, и в его глазах была настоящая, неприкрытая борьба. Борьба человека, который всю жизнь контролировал все, включая себя, и теперь столкнулся с тем, что контролю не поддается.
– Мое сердце… – он сделал шаг навстречу. – Мое сердце ведет себя как полный идиот. Оно стучит так, как будто никогда не билось до этого.
Он протянул руку и коснулся ее щеки. Его пальцы, такие сильные и уверенные, теперь дрожали. Его прикосновение было таким же холодным, как иней на той ветке, но под ним кожа Ларисы мгновенно вспыхнула.
– Я не знаю, как это делать, – признался он с пугающей откровенностью. – Я не знаю, как быть… с тобой.
– А может, не нужно ничего «делать»? – сказала она, покрывая его руку своей. – Может, нужно просто… быть?
Он смотрел на нее, на ее распахнутые карие глаза, в которых отражалось и небо, и его собственное растерянное лицо. Он видел в них не жалость, не расчет, а понимание. Понимание его боли, его одиночества.
– Лариса… – впервые он назвал ее по имени. И это прозвучало как клятва. Как молитва.
Он наклонился, и его губы коснулись ее губ. Это был не страстный, не стремительный поцелуй. Это было медленное, осторожное, почти нерешительное прикосновение. Как будто он боялся, что она рассыплется, как тот иней. Но в этой осторожности была такая мощь, такая глубина чувства, что у Ларисы перехватило дыхание. Это был поцелуй человека, который не умел любить наполовину. Который, отдавшись чувству, отдавался целиком.
Когда они наконец разомкнули губы, они стояли, прижавшись лбами друг к другу, запыхавшиеся, и из их ртов вырывались белые клубы пара, смешиваясь в одно целое.
– Вот черт, – тихо выругался он, но в его голосе не было досады. Было облегчение. – Статистическая погрешность оказалась стопроцентной.
Она рассмеялась, счастливая и легкая, как снежинка.
– С Рождеством, Влад.
– С Рождеством, Лариса, – он снова поцеловал ее, уже с большей уверенностью, обнимая за талию и прижимая к себе. И в этот момент, среди заснеженных вершин, под холодным зимним солнцем, два одиноких сердца, наконец, нашли друг друга. Циник поверил в чудо. А художница нашла свою самую главную и самую сложную картину – душу мужчины, который боялся чувствовать.
Глава 7
Эпилог: Москва. Краски нового дня
Была ранняя московская весна. Снег уже сошел, обнажив промокшую, но оживающую землю. По улицам бежали ручьи, и воздух пах талым снегом, бензином и далекими, но уже уверенными нотами тепла.
Лариса стояла в своей мастерской на Арбате. Но что-то в ней изменилось. Рядом с ее мольбертом, заваленным тюбиками с краской, теперь стоял строгий черный кожаный диван. На полке, среди книг по искусству, пристроился том по инвестициям. А на стене висел один-единственный кадр – черно-белая фотография двух силуэтов на фоне заснеженных гор. Он сделал ее в то утро, после их первого поцелуя.
Их возвращение в Москву могло бы стать концом сказки. Реальность всегда грубее и прозаичнее. У него были встречи, переговоры, бесконечные разъезды. У нее – необходимость вернуться к работе, к поиску заказов, к обыденной жизни. Но эта обыденность была теперь иной.
Он не превратился в романтичного поэта. Он остался самим собой – прагматичным, занятым, иногда резким. Но теперь он научился делать паузы. Паузы, которые он посвящал ей. Он мог позвонить среди ночи, если засиживался в офисе, и сказать: «Я скучаю. Это иррационально и снижает мою продуктивность на пятнадцать процентов». И она смеялась.
Он не стал разбираться в искусстве. Но он начал разбираться в ней. Он видел, когда она была недовольна работой, еще до того, как она сама это осознавала. Он молча приносил ей кофе, ставил его на табуретку и уходил, давая ей пространство. Это было ценнее любых похвал.
Однажды вечером он приехал к ней в мастерскую. Он выглядел уставшим, но собранным, как всегда.
– Закрой глаза, – сказал он.
– Опять? – улыбнулась она. – В прошлый раз ты привез мне кусок метеорита. Говорил, что это самая древняя материя во вселенной.
– А это не так? – нахмурился он.
– Так, но как это применить в быту?
– Это не для быта. Это для вдохновения.
Она закрыла глаза. Она слышала, как он что-то вкатывает в мастерскую. Потом послышался скрежет разрываемой упаковки.
– Можно.
Лариса открыла глаза и ахнула. Перед ней стоял мольберт. Но не простой. Это был старинный, величественный мольберт из темного, почти черного дерева, с массивной резной столешницей и сложным механизмом. Он выглядел как трон для картины.
– Это… – она не находила слов.
– Англия, XIX век. С аукциона, – коротко сказал он, стараясь говорить о бытовом тоне, но по блеску в его глазах она видела, как он волнуется. – Я понимаю, что это инструмент. Но я также понимаю, что Рафаэль не писал бы на хлипкой подставке. Твоему таланту нужна достойная опора.
Она подошла и провела рукой по гладкому, отполированному временем дереву. Это был не просто подарок. Это было признание. Признание ее как художника. Признание ее мира, ее страсти.
– Влад… это слишком.
– Ничто не может быть «слишком» для того, что является стопроцентной статистической погрешностью, – он улыбнулся своей редкой, преображающей все лицо улыбкой.
Она обняла его, прижалась к его груди, слушая ровный стук его сердца. Того сердца, которое он когда-то называл «идиотским».
– Знаешь, о чем я думаю? – прошептала она.
– О том, что я сноб и что этот мольберт стоит как твоя мастерская за год? – предположил он.
– Нет. Я думаю о том, что мы с тобой – как краски на палитре. Казалось бы, смешиваешь противоположности – теплую и холодную, и должна получиться грязь. А получается… новый цвет. Совершенно новый. Тот, которого раньше не существовало.
Он наклонился и поцеловал ее в макушку.
– Я не разбираюсь в красках. Но этот новый цвет… он мне нравится. Он делает мой черно-белый мир… объемным.
Они стояли так, обнявшись, в центре ее мастерской, залитой последними лучами заходящего солнца. За окном шумел просыпающийся город, неслась жизнь со своими проблемами и суетой. Но здесь, в их общем пространстве, царил мир. Мир, рожденный из конфликта, выстраданный в метели и проверенный реальностью.
Лариса знала – впереди будет еще много споров. Ее бурный нрав и его упрямый характер будут сталкиваться снова и снова. Но теперь она знала и другое: под его холодной оболочкой скрывалось море преданности и страсти. А он понял, что ее «безрассудство» – это не просто художественный прием, а формула жизни, которая наполнила смыслом все его «инвестиции».
Их история не была сказкой. Она была лучше. Она была реальной. Она только начиналась. И Лариса, глядя на новый мольберт, уже представляла, какую картину она на нем напишет. Самую главную. Картину их с Владом любви – сложную, многослойную, написанную яркими красками страсти и нежными полутонами понимания, картину, которая, она знала, будет длиною в жизнь.
Если вам было интересно, подпишитесь на канал, чтобы не пропустить следующую историю.
Буду рада вашей поддержки в комментариях!