Об Александре Блоке сложено множество легенд. Да и самого его превратили в миф. Что поделать – поэт. Не от мира сего. Избранник. Не человек – высшая идея. Свидетель мировой души. Ретранслятор исторической стихии. И музыки революции, конечно. А он был из плоти и крови. По-детски любил море и велосипедные прогулки, ценил дом и очаг. Не только не отрицал повседневного, но и очень им дорожил. И без этого, пожалуй, ничего о нем не понять. Ведь чем прочнее связь с землей, тем сильнее контакт с небом. Потому и сам поэт призывал обращаться ко «всему человеку» – «с духом, душой и телом, с житейским». Он, как и все люди, хотел быть понятым.
Текст: Марина Ярдаева, фото: РИА Новости
Блока трудно представить ребенком. В воображении сразу рисуется образ серьезного юноши, как водится, со взором горящим. А он был озорным мальчуганом: залюбленным, избалованным, настоящим шалопаем. Родился будущий поэт 16 (28) ноября 1880 года в семье Александры Андреевны (урожденной Бекетовой), дочери ректора Санкт-Петербургского университета, и юриста Александра Львовича Блока. Обычно отца указывают в первую очередь. Но тут другой случай. Молодая семья быстро распалась, мальчик остался с матерью. Конечно, все его окружили заботой: дедушка, готовясь к лекциям, качал его на руках, бабушка сочиняла для внука прибаутки и сказки, тетки играли с ним в веселые игры. На лето вся семья переезжала из Петербурга в подмосковное имение Шахматово (см.: «Русский мир.ru» №3 за 2018 год, статья «Угол рая»), где мальчик резвился на просторе, шалил с двоюродными братьями, придумывал разные забавы. Блок не только не был лишен детства, он, по признанию тетки, Марии Бекетовой, долго не мог с ним расстаться, оставался ребенком вплоть до 18 лет. А уж в свои девять вообще оказался совершенно не готовым к гимназии: «...товарищи, учителя, самый класс – все казалось ему диким, чуждым, грубым».
Учиться Сашу отдали в 1889 году, когда его мать повторно вышла замуж за гвардейского офицера Франца Кублицкого-Пиоттуха. Учился Блок неровно, о гимназической жизни говорил неохотно. И даже в последние годы учебы, когда у Саши появились друзья, свой первый журнал, «Вестник», он решился «издавать» вместе с родными. «Редактором был он сам, цензором – мать, сотрудниками – двоюродные братья, – вспоминала Мария Бекетова. – Дедушка участвовал в журнале только как иллюстратор». Иногда Блок прилагал свои рисунки пером и красками, по словам домашних, очень талантливые. Впрочем, рисовать он не переставал и позже. В Музее-квартире Александра Блока в Петербурге представлены карикатуры поэта на родных и друзей. Они и правда очень забавны.
В рукописном «Вестнике» выходят первые рассказы Блока, «нечто во вкусе Майн Рида», и, конечно, стихи. Но никаких там дымок, туманов и прочей бездонной лазури еще нет и в помине. 16-летний юноша всего лишь веселится.
Благодарю всех греческих богов
(Начну от Зевса, кончу Артемидой)
За то, что я опять увижу тень лесов,
Надевши серую и грязную хламиду.
Читатель! Знай: хламидой называю то,
Что попросту есть старое пальто;
Хотя пальто я примешал для смеха,
Ведь летом в нем ходить – ужасная потеха!
Другой забавой, а потом настоящей страстью Блока стал театр. В 13 лет он впервые оказался в Александринском театре на «Плодах просвещения» Льва Толстого. Спектакль произвел на юную душу сильнейшее впечатление, и с тех пор Саша стал стремиться в театр, увлекался актерами Василием Далматовым и Мамонтом Дальским, а вскоре и сам стал мечтать о сцене. Когда Блоку было лет 14, в Шахматове принялись ставить любительские спектакли. Начали с Козьмы Пруткова, а через год перешли к Шекспиру. Блок сыграл и Ромео, и Отелло, и, конечно, Гамлета. А через два года он встретил и свою Офелию.
ПРЕКРАСНАЯ ДАМА
Весной 1898 года был окончен курс гимназии, и в это время судьба вновь свела Блока со знакомой с раннего детства Любовью Менделеевой. Она проводила время в Боблове, семейной усадьбе, расположенной по соседству с Шахматовом (см.: «Русский мир.ru» №6 за 2023 год, статья «Не щедринский генерал»). Летом здесь тоже бурлила театральная жизнь. И Александр Блок принимал в ней самое деятельное участие. Ставили спектакли для окрестных крестьян и родственников. Играли и водевили, и классические пьесы. Любовь Дмитриевна изображала возлюбленную датского принца. Вот тут-то случился первый по-настоящему глубокий контакт Блока с небом, космосом, вылившийся в цикл стихов о Прекрасной Даме. Почва, понятно, была подготовлена. Озарение случилось не вдруг. Блок его искал, ждал. Он уже пережил первую юношескую страсть в Бад-Наугейме, когда путешествовал с матерью по Германии, но наваждение быстро рассеялось, а в этот раз все оказалось серьезнее: общий мир, одна среда, дружба родных, одна на двоих страсть к театру, беспечное лето, наконец.
Влюбленный Блок все еще помнил, что нужно думать и об образовании. И, рассудив прагматически, поступил на юридический факультет. Вот только не для того, чтобы получить профессию, а потому что на юридическом, по его собственному признанию, можно было ничего не делать. Правда, в итоге все же перевелся на филологический факультет, увлекся философией Владимира Соловьева, его учением о мировой душе, Софии, вечной женственности, и полностью отдался поэзии. В 1903-м стихи Блока публикуются в журнале «Новый путь» и альманахе «Северные цветы». И в том же году поэт венчается с Любовью Менделеевой. Страсть, стихи, философия – все перемешалось в жизни, земное и небесное перепуталось местами.
Коллизия семейной жизни Блоков известна, многим предсказуемо непонятна. Кто-то пытается объяснить ее всевозможными вульгарными обстоятельствами, в том числе медицинского характера. Но правда в том, что с Блоком, кажется, не могло случиться иначе. Надышавшийся мистицизмом Соловьева, попавший в литературно-декадентскую среду, в гостиные, где спорили о безднах плоти и духа, душевно-духовно-телесных союзах, дионисийстве в любви, где призывали к протесту против уравновешенной жизни и семейного очага, к отказу от счастья, Блок не смог примирить крайности своего огромного мира. Того же не миновали в своей повседневности Мережковский, Иванов, Белый. Белый, собственно, бежал от Нины Петровской, «чтобы ее слишком земная любовь не пятнала его чистых риз». Но влюбился в жену Блока, пока сам Александр Александрович парил в небесах и, не смея осквернить возлюбленную нечистыми помыслами, отвлекался на других актрис. На исходе 1906 года в Драматическом театре Комиссаржевской был поставлен блоковский «Балаганчик». Одни автору рукоплескали, другие – освистывали. Немногие понимали, что сумасшедшая буффонада выросла из личной драмы. Таков был поэт, таков был Серебряный век. Как позже верно заметил Ходасевич, клюквенный сок, которым истекал блоковский паяц, иногда оказывался настоящей кровью.
«ЧЕРТЫ МУЧЕНИЙ НЕВОЗМОЖНЫХ»
Всмотреться в обыденность, в некрасивость и трудность жизни Блока заставила первая русская революция, ее поражение и последовавшая за этим реакция. Поэт вглядывается в Россию не только «из окна вагона железной дороги, из-за забора помещичьего сада да с пахучих клеверных полей» и понимает: действительность и правда некрасива, а пропасть между людьми колоссальна. Мучительные раздумья о судьбе России вылились в стихотворения о несчастных, просящих хлеба, которых «никому не жаль», о том, «как тяжело лежит работа на каждой согнутой спине», об уродливой «сытости важных чрев». Появился цикл «Вольные мысли», затем драма «Песня судьбы». Ее Блок мечтал увидеть на сцене Московского художественного театра, но Станиславский замысла, увы, не понял.
Не понял перехода Блока к новой теме и Николай Клюев, переписка с которым завязалась еще в 1907 году. Народный поэт хоть и любил Блока, но упрекал его в «интеллигентской порнографии». Александр Александрович не обижался, напротив, был благодарен за материал, который давал возможность больше погрузиться в реалии русского крестьянства. Объяснил Клюев Блоку и причины возникшей пропасти между народом и интеллигенцией: «Наш брат вовсе не дичится «вас», а попросту завидует и ненавидит, а если и терпит вблизи себя, то только до тех пор, покуда видит от «вас» какой-либо прибыток».
Благодаря этим письмам Блок смог, как ему казалось, многое прояснить для себя. И в конце 1908 года он выступил с докладом «Народ и интеллигенция» (опубликован под заголовком «Россия и интеллигенция») сначала в Религиозно-философском, а затем и в Литературном обществах. Выступление вызвало бурную реакцию. Оппоненты называли доклад ненаучным, «детским лепетом», «кощунственным реакционерством», редактор «Русской мысли» Петр Струве отказался печатать его в журнале. После этого Блок записал в своем дневнике: «Мучительное желание наорать в Литературном обществе...: есть литературное общество и нет литературы! Бараны, ослы, скоты! Дело идет не «о почках или тонкой кишке, а о жизни и смерти».
ТИХАЯ ЖИЗНЬ
В 1909 году Блок понял: революция кончилась, «дотла сгорели все головни», да и сам он устал от политики. В июле он признается в дневнике: «Хотел бы много и тихо думать, тихо жить, видеть немного людей, работать и учиться. Неужели это невыполнимо? Только бы всякая политика осталась в стороне. Мне кажется, что только при этих условиях я могу опять что-нибудь создать».
В это время он с женой находится в Италии. Ночная душевная смута, тревожные мысли о том, как пустить жизнь по иному руслу, днем сменяются воодушевлением, восторгом человека путешествующего. Блок старается успеть как можно больше, объять необъятное. «Чего мы только не видели, – пишет он матери. – Чуть не все итальянские горы, два моря, десятки музеев, сотни церквей. Всех дороже мне Равенна, признаю Милан, как Берлин, проклинаю Флоренцию, люблю Сполето». Перечисления, впрочем, уходят в рефлексию: «Очень близко мне все древнее – особенно могилы этрусков, их сырость, тишина, мрак, простые узоры на гробницах, короткие надписи. Всегда и всюду мне близок и дорог, как родной, искалеченный итальянцами латинский язык. Более чем когда-нибудь я вижу, что ничего из жизни современной я до смерти не приму и ничему не покорюсь. Ее позорный строй внушает мне отвращение. Переделать уже ничего нельзя – не переделает никакая революция».
Как бы то ни было, это путешествие все же вернуло Блоку силы и желание жить. Родился цикл итальянских стихов, а кроме того, поэт задумал масштабные переделки в Шахматове и весной 1910 года энергично приступил к воплощению задуманного. И – это невероятно! – каким же близким в этом качестве становится Блок любому обывателю, когда-либо осуществлявшему стройку. Его письма полны подробностей переговоров с плотниками, печниками, малярами. Ужасно довольный собой, он пишет матери о покупках тележек, бочек для воды, починке фундамента и перестилке полов. При этом он не только руководил процессом, но и работал сам: расчищал заросли в саду, копал землю, мастерил полки для библиотеки. Ну кто бы подозревал такую хозяйственность в создателе «Незнакомки»!
Тут сказалась, конечно, и усталость от книжности, и желание все же хоть немного сократить пропасть между интеллигенцией и народом. Блок с удовольствием говорит с рабочими не только о делах, но и о жизни, быте, стремлениях, идеалах. «Все разные, и каждый умнее, здоровее и красивее почти каждого интеллигента, – пишет он матери. – Я разговариваю с ними очень много. Одно их губит – вино, – вещь понятная. Печник (старший) говорит о «печной душе», младший – лирик, очень хорошо поет. Один из маляров – вылитый Филиппо Липпи и лицом, и головным убором, и интересами: говорит все больше о кулачных боях. Тверские каменщики – созерцатели природы».
Развитие этого погружения в жизнь народную, конечно, мог бы предсказать каждый, кто имел дело с наемными рабочими. Уже летом Блок чувствует утомление. Как пишет в биографическом очерке Мария Бекетова, среди работников начинаются «дрязги, оттяжки, выпрашивания на чай и пропадание в казенке, ссоры с подрядчиком, который, как водится, плохо кормит». Дальше – хуже. Мастера, казавшиеся в мае умнее «почти каждого интеллигента», в июле превращаются в несмышленых ребят. «Домостроительство есть весьма тяжелый кошмар, однако результаты способны загладить все перипетии ухаживанья за тридцатью взрослыми детьми», – заключает Блок.
Душа поэта вмещала многое: «и жар холодных числ, и дар божественных видений». И жизнь, соответственно, чередовала разное. Так и шли годы. Стихи, выступления, статьи, театр, путешествия. Тоска и творческие кризисы сменялись детской безмятежностью, периоды беспечности – мрачными предчувствиями. Вот Блок пишет из Франции: «Дни проходят так: в 8-м часу мы встаем и пьем кофей, потом до завтрака (12 часов) гоняем и дразним крабов... Купаемся или утром, или днем. Обедаем в 7 часов, потом немного гуляем». Ну обыватель! Буржуа! И вот опять из-за границы: «Жизнь – страшное чудовище, и счастлив человек, который может, наконец, спокойно протянуться в могиле», так я слышу голос Европы, и никакая работа и никакое веселье не может заглушить его. Здесь ясна вся чудовищная бессмыслица, до которой дошла цивилизация, ее подчеркивают напряженные лица и богатых, и бедных, шныряние автомобилей, лишенное всякого внутреннего смысла, и пресса – продажная, талантливая, свободная и голосистая».
«ЖИТЬ МОЖНО ТОЛЬКО БУДУЩИМ»
Блок все ждет чего-то. «В большинстве случаев люди живут настоящим, то есть ничем не живут», – пишет он в дневнике. Потому сам поэт устремлен в грядущее. Но грядущее всегда не то. Счастливый завтрашний день мгновенно теряет свое очарование, превращаясь в унылое сегодня. Мечталось, что все же выйдет из тупика ненавистная современность, рассеются тучи над Россией, над миром. Но началась война. Блока не захватил патриотический подъем, упоения войной, как опасалась, например, Гиппиус, с поэтом не случилось. И неудивительно. Он любил Россию по-своему, жалел ее, как женщину, – какой уж тут милитаризм. К тому же и немцев он ненавидеть не мог: слишком дорог был ему «сумрачный германский гений», слишком он любил воспоминания о Бад-Наугейме.
Но и остаться в стороне его семья, конечно, не могла. Любовь Дмитриевна записалась на курсы сестер милосердия, Александр Александрович стал оказывать помощь семьям мобилизованных. Когда Блок с Ахматовой провожали на войну вызвавшегося добровольцем Николая Гумилева (см.: «Русский мир.ru» №6 за 2017 год, статья «Пути сероглазого короля»), последний недоуменно спросил: «Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить соловьев». Но так рассуждали далеко не все. И Блока действительно призвали в 1916 году. К счастью, не на передовую. Зачислили поэта в инженерную часть Всероссийского земского союза. Служил он в окрестностях Пинских болот под Брестом, занимался строительством укреплений, готовил отчеты. Скука, конечно, страшная. Все интересы свелись, как писал Блок, к «кушательным и лошадиным».
Сознание встряхнуло сообщение о крушении царизма. В марте 1917-го Блок возвращается в Петербург и признается, что происшедшее его радует: «Произошло то, чего еще никто оценить не может, ибо таких масштабов история еще не знала. <…> Минуты, разумеется, очень опасные, но опасность, если она и предстоит, освещена, чего очень давно не было, на нашей жизни, пожалуй, ни разу. <…> Думаю, что все мы скоро привыкнем к тому, что чуть-чуть «шокирует». Впрочем, сам поэт привыкал трудно. И согласие войти в Чрезвычайную комиссию по расследованию преступлений царской семьи и ее приближенных он называет компромиссом. Да, с одной стороны, хочется быть полезным революции и демократии, с другой – он отрывает свое время от литературы. Да и обещанное будущее опять все никак не наступит, настоящее длится, длится, длится. И выхода из тупика, кажется, нет.
В конце мая 1917 года Блок пишет: «Вообще, все правы – и кадеты правы, и Горький с «двумя душами» прав, и в большевизме есть страшная правда. Ничего впереди не вижу, хотя оптимизм теряю не всегда. Все, все они, «старые» и «новые», сидят в нас самих; во мне, по крайней мере. Я же – вишу в воздухе; ни земли сейчас нет, ни неба. При всем том Петербург опять необыкновенно красив». Ни земли, ни неба – самое страшное, конечно, состояние для Блока. Ладно бы одно или другое. Еще лучше, естественнее для поэта – и то, и это. А тут – совсем тоска. Потому и приветствовал он в октябре большевиков с их страшной правдой, от тоски, от отчаяния. Совсем не только музыка революции его обворожила, не стихия завлекла. Настоящее, реальное настоящее, было Блоку отвратительно. Будущее, причем любое, всегда давало Блоку надежду, вызывало душевный подъем. Пока не превращалось в настоящее…
«НО СЧАСТЬЯ НЕ БЫЛО – И НЕТ»
Апофеоз этого подъема – «Двенадцать». Реакция известна – случилась буря. Мережковский и Гиппиус окончательно отвернулись от Блока. Ахматова, Пяст и Сологуб отказались участвовать в концерте, на котором предполагалось чтение поэмы, Гумилев заявил, что Блок вторично распял Христа. Причем и сторонники новой власти поддерживать поэта не спешили. Маяковский и Горький увидели в поэме сатиру на большевизм. Многие вообще ничего не поняли. И немудрено. Сам Блок от пояснений уклонялся, а в дневнике просто и коротко записал: «Сегодня я – гений».
А потом – спад. После «Двенадцати» и «Скифов» уже ничего и не было. И не потому, что опять рутина заела – работа в ТЕО (Театральный отдел Наркомпроса), в горьковском издательстве «Всемирная литература». Нет, это снова пришло настоящее. И надежды вновь стали гаснуть. Оказалось, что «разрушение так же старо, как и строительство, и так же традиционно, как оно. Разрушая постылое, мы так же скучаем и зеваем». И музыка в сердце стихла. А без нее стало очевидно, что все свелось к борьбе за положение в верхушке у одних и за кусок хлеба – у других. В записных книжках краткие, но емкие пометки. «За рабовладельцем Лениным придет рабовладелец Милюков, или другой» – июнь 1919-го. «Бредешь пешочком, обгоняют матросы на собственных рысаках, полиция и убийцы на шикарных одиночках. Чисто самодержавие. А рабочие плетутся измученные и голодные» – июль того же года.
Разваливается и быт. Уплотнение. С осени 1919 года в квартиру Блоков бесцеремонно приходят матросы со своими боевыми подругами, хотят вселиться, и в 1920-м семье приходится перебраться на два этажа ниже, в квартиру матери поэта. Нужда, почти голод. Любовь Дмитриевна, заливаясь слезами, чистит подмерзшую картошку, потрошит селедку, кроме которой больше ничего не достать. Холод. Дров не хватает. Блоки, как и многие, ломают и жгут мебель.
С зимы 1920 года самочувствие поэта ухудшается. Лишь летом случился проблеск. Блок много гуляет, проводит теплые дни в Петергофе и Стрельне, с удовольствием купается. Странно понимать, что все это – за год до смерти.
Совсем худо стало весной 1921-го. Лечением Блока занимались несколько врачей, но безрезультатно. В июне ужасные новости пришли из Шахматова – крестьяне дотла сожгли усадьбу. Это был удар. И это был конец. Поэт совсем слег. Ему советовали лечение за границей. Но разрешение на выезд семья получила слишком поздно.
Одна из последних записей Александра Блока: «Мне трудно дышать, сердце заняло полгруди». Сердце поэта всегда было огромным, но даже оно не смогло вместить в себя столько боли, тоски и отчаяния, что захватили тогда Россию. Биться это сердце перестало 7 августа 1921 года.