Лариса Гребенюк
Пьеса с несыгранным актом
Из окна отеля, предложенного Петру Григорьевичу для проживания принимающей его в Севастополе стороной, был виден театр. Тот самый театр, где когда-то Евсеев увидел Алю. Почему-то проглядывание театральных стен сквозь окна гостиничного номера тяготили Петра Григорьевича. Понимая, что задёргивать шторы ещё рано, а оставаться в номере с открытыми окнами ему некомфортно, мужчина наскоро разобрал вещи, переоделся в удобную для прогулки одежду и поспешил выйти на улицу. Конференция, для участия в которой Пётр Григорьевич прибыл, состоится лишь завтра, так что самое время отправиться на встречу с городом. Городом, где Евсеев не был более тридцати лет.
Сразу же свернув в противоположную от театра сторону, Петр Григорьевич бодро зашагал по залитому солнцем проспекту, узнавая и не очень дома, фонари, деревья. Да, город очень изменился! «Как, впрочем, и ты» — ухмыльнулся про себя Евсеев: — И волос сед, и глаз не столь зорок, и фигура солидности прибавила».
Неожиданно внимание мужчины привлёк стоявший на остановке яркий вагон, украшенный рекламной надписью «Ретро-троллейбус». Не долго думая, Пётр Григорьевич ступил на его подножку, и, пройдя по салону, удобно расположился у окна.
Спустя минуту троллейбус тронулся и медленно заскользил по историческому кольцу города. Немногочисленные пассажиры, вслушиваясь в звуки динамика, всматривались в мелькающие за окнами достопримечательностях. Но Евсееву сосредоточиться на экскурсии мешали собственные мысли. Под их наплывом и под мерное шуршание троллейбусных шин мужчина непроизвольно поддался воспоминаниям.
Впервые Пётр оказался в Севастополе в начале марта далекого 1985 года. Его, в то время молодого перспективного инженера, командировали из Ленинграда на местный завод. Здесь Евсеев сопровождал испытания изделия, созданного в конструкторском бюро, где он работал. Как всё тогда чудесно складывалось: настоящая весна взамен ленинградским холодам; море, —раздольное и властное, не то, что скромный Финский залив. Испытания прибора на заводе шли по графику и с ожидаемым результатом; группа заводских сотрудников, задействованных в испытаниях, относилась к Евсееву тепло и уважительно. Командировка близилась к концу, когда в один из дней на пороге комнаты, где ленинградцу отвели рабочее место, возник главный инженер завода. Обращаясь ко всем, он протяжно пробасил: «Товарищи, профком несколько билетов в театр нам выделил. Надеюсь, не будет возражений, если один из них я Петру, Петру Григорьевичу то есть, —отдам? В качестве благодарности за совместную работу, так сказать. Чтобы добрые воспоминания о нашем городе у него остались, так сказать» — и инженер подошёл к Евсееву, протягивая ему билет. Пётр попытался было отказаться, но одна из сотрудниц, миловидная женщина средних лет с аккуратным валиком волос на затылке, пресекла его попытки: «Обязательно идите! Весь город ждёт эту премьеру! На афишах написано, что автор пьесы— сам Юлиан Семёнов! Помните, тот, что о Штирлице написал?!»
И Евсеев принял подарок. По правде говоря, он любил ходить в театр. Ещё недавно, будучи студентом, часами простаивал с друзьями в очереди в театральную кассу, чтобы купить билет на Юрского или Крючкову.
Придя на спектакль, Пётр с удовольствием прогулялся по приятно оживлённому фойе с нарядной севастопольской публикой, приобрёл у доброжелательной билетёрши программку и в приподнятом настроении поспешил в зрительный зал. До начала представления Евсеев прочёл в программе, что пьеса раскрывает противостояние Журналиста, — бывшего лидера одного из антифашистских формирований, действовавших когда-то против Франко, и высокопоставленного сотрудника гитлеровского «абвера», в мирное время искусно маскирующегося под хозяина швейцарского курорта. Развернувшееся после третьего звонка театральное действие захватило Петра целиком. И дело было вовсе не в сюжете, хотя и в нём, конечно, тоже. Вся сценическая атмосфера, представшая перед зрителями с началом спектакля, составляла единое целое. В музыке слышался голос одиночества и тревоги, — лишь только она зазвучала, как сразу появился настрой на восприятие сюжета. В декорациях, выполненных сдержанными красками, изображались стилизованные органные трубы. Лишь стоило к ним присмотреться, и сразу же воображение рисовало вместо них прутья непроницаемых решёток.
Пётр Григорьевич вспомнил, как каждый эпизод, каждая фраза спектакля захватывали его. Детективный сюжет остро скрещивал понятия чести и безнравственности, совести и цинизма. О войне в Испании в те годы ещё не говорили так открыто, поэтому тема молодого человека живо волновала.
Много необычного для себя увидел в этой постановке ленинградский театрал!
Актёры играли с неподражаемым мастерством и как-то по-особенному, — не в привычной классической манере, а в полном соответствии новизне сюжета: во многих сценах текст артисты произносили отрешённо, а некоторые диалоги исполняли, повернувшись лицом к залу. Это одновременно и усугубляло эффект давности событий, и создавало «эффект присутствия». Часто в ходе пьесы декорацией выступал экран. На нем сменяли друг друга кадры документальной хроники. Они очень искусно переносили зрителей во времена интербригад, воевавших в Испании. Много позже Евсеев увидел такой режиссёрский приём с использованием экрана и в БДТ, но это уже не казалось ему таким авангардным как в Севастопольском театре.
Но особенно Петра поразила танцевальная сцена, вернее, — танцевально- пантомимическая. Это был выразительный рассказ артистов, переданный через пластику жестов, через говорящие изгибы тела и повороты головы. Евсеев сидел совсем рядом со сценой, видеть всё происходящее на ней ему ничего не мешало. Он сразу заметил, что ярче всех удавалось вершить свой рассказ через движения молодой танцовщице, исполняющей одну из ведущих ролей в пантомиме. Её гибкие руки то взмывали вверх, и тогда тонкие пальцы трепетали на них, будто перебирая струны испанской гитары, — то падали вниз, словно крылья раненой птицы, и тогда пальцы замирали от отчаяния и боли. В танце жило всё лицо девушки: и уголки губ, изображавшие скорбь, и приподнятые от страха или от удивления брови, и глаза. В первую очередь, — глаза. Вот они вспыхивали ярким радостным светом, намекающим наих голубизну, и тогда откинутая хорошо отработанным жестом темная чёлка густых волос уступала своё первенство их свечению. А вот они темнели, наполняясь ужасом или гневом, и тогда чёлка, спадая на лоб, разделяла с ними эти чувства, а цвет глаз представлялся уже тёмным. Магнетизм исполнительницы так подействовал на молодого человека, что он захотел узнать , кто же выступает в этой роли. Воспользовавшись яркой вспышкой на сцене, Пётр попытался быстро отыскать в программке нужное имя, однако под Танцовщицей значились сразу две фамилии, и ни одна из них, видимо, по недосмотру, не была отмечена «галочкой». Впрочем, оставалась надежда узнать об этой артистке на «поклоне», но ожидания не оправдались. Сразу после окончания второго действия на сцену вышли два человека, один из них в строгом костюме и белой рубашке с «бабочкой», а второй — в камуфляже. «Семёнов! Семёнов!»- пронеслось по зрительским рядам, и зал разразился овацией. Объявили, что после спектакля состоится встреча зрителей с автором. Встреча была необычайно интересной, зрители долго не хотели отпускать «живую легенду». Наконец, ведущий объявил о завершении вечера. Публика поспешила покинуть театр, а Пётр задержался в фойе: ошеломлённый такой концентрацией событий, он хотел ещё немного побыть под их впечатлением. С интересом разыскал он фото исполнителей главных ролей среди висевших на стенах портретов. Рассмотрев изображения игравших ведущие роли Людмилы Шестаковой, Николая Карпенко, Валерия Юрченко, но не найдя в ряду фотографий лица танцовщицы, молодой человек всё же вышел на улицу. Спустившись по ступенькам и оглянувшись вокруг, он вдруг удивлённо обнаружил рядом подозрительную пустоту. Обеспокоенно взглянул на часы и ахнул: «Первый час ночи. Вот это да! Как же теперь мне добраться отсюда до своей гостиницы?!» В малознакомом городе да ещё и ночью сориентироваться Пётр мог с трудом. Вдруг из темноты в его сторону быстрым шагом направилась стройная женская фигура.
— Извините, —- с надеждой окликнул её Евсеев, — не могли бы Вы мне помочь?!
Но девушка в ответ лишь поторопилась пройти мимо.
— Но мне действительно нужна помощь! — почти взмолился Пётр.
Видимо, интонация в голосе мужчины показалась незнакомке искренней, — она приостановилась и вопросительно повернулась к просящему. В это время свет от фонаря осветил женское лицо, и Евсеев узнал в ней артистку, исполнявшую пантомиму. От неожиданности он растерялся и не мог произнести ни слова.
— Так чем же я могу Вам помочь? — теперь уже участливо спросила у него девушка.
— Это вы?! — неожиданно для себя расплылся в дурацкой улыбке Пётр и, уже взяв себя в руки добавил: —- Я Вас узнал, Вы играли сегодня в спектакле. А я вот на него попал случайно. Я здесь в командировке, город почти не знаю. Как сейчас вернуться в гостиницу,— даже не представляю.
Теперь уже девушка улыбнулась и, сверкнув глазами, утвердительно спросила :
— Вам ведь понравился спектакль, правда?!
— Очень, — ответил ей Евсеев и представился: — Меня Пётр зовут. Я сам из Ленинграда.
— Аля,— назвала себя девушка и первой протянула руку для знакомства.
Пётр слегка пожал прохладную ладошку, а потом назвал Але адрес, куда ему предстояло добраться.
Девушка, узнав, куда именно нужно попасть гостю её города, решительно заявила:
«В таком случае, нужно поторопиться. Пойдемте со мной, — я Вас быстро отведу к остановке, откуда ещё можно в это время уехать» — и плавным жестом Аля потянула Петра за рукав его куртки. Евсеев подчинился призыву, и они заспешили в известном Але направлении. Быстро шагая чуть впереди и слегка наклонив к спутнику голову, из-за того, что оказалась выше его ростом, девушка успевала сообщать новому знакомому интересные подробности о прошедшем спектакле:
-—Знаете, — нынешний прогон уже третий, и только на нём появился Семёнов: раньше не смог, — говорят, был в дальней командировке. А его все так ждали!
—- Да, я на заводе слышал об этом, — откликнулся на её слова Евсеев. И уточнил:— Неужели весь город ждал?
— Ну, почти, — в голосе девушки послышалась улыбка. — Для города — это большое событие! Тем более так давно репертуар не обновлялся, а тут жизнь в театре просто забурлила. А всё потому, что недавно у нас новое интересное руководство появилось!
— И, похоже, смелое — выразил предположение Пётр. — Я видел в программе фамилию Примака, — не каждый сейчас осмелится его режиссёром заявить.
— Точно! — Аля явно обрадовалась такой осведомленности, поэтому добавила:— Художника для этого спектакля тоже пригласили из другого города.
За разговором они свернули за угол и сразу же увидели красные огоньки троллейбуса, стоявшего на остановке.
— Троллейбус! — взволнованно вскрикнула девушка. — Бегите скорее, он вас довезёт. У водителя спросите, где выходить!
И Аля буквально подтолкнула мужчину вперёд.
Пётр Григорьевич, находясь, спустя многие годы в салоне совсем другого, не похожего на тот, троллейбуса, снова испытал горечь и сожаление, как и всякий раз при воспоминаниях об этой истории. Коварная это штука — жизнь: то осыплет человека неожиданной щедростью, то через минуту тут же заберет всё обратно. Казалось, не запрыгни он тогда в тот троллейбус, замешкайся, — мог бы остаться с Алей. Мог бы снова коснуться её пальцев, мог бы увидеть тот её характерный жест для откидывания со лба чёлки…
Но, — нет, не мог. До этого он видел её на сцене, видел всю её грациозность, всю утончённость. Это видение мешало Петру, оно словно возводило Алю на какой-то пьедестал, делало её недосягаемой для него. Ведь он — обычный технарь, к тому же невысокого роста, да и лицом, как говорится, не красавец.
Это потом, много позже, жизнь показала ему, что ни для успешной карьеры, ни для личного счастья рост и внешность порой не имеют никакого значения. А в ту ночь на севастопольской остановке молодой Евсеев думал иначе, поэтому уступил своему страху и потерял шанс лишь только успев его обрести. Ни на радушие города, ни на пережитый во время спектакля душевный подъем не нашёл Пётр в себе сил опереться. И тот акт пьесы, где они с Алей могли бы стать главными героями, так и остался несыгранным.