Когда земля вздрогнула под ногами, Льон понял, что опоздал.
Буря Пепельного Жнеца шла по равнине, как зверь, поднятый с цепи: стена из серого огня, искрящихся частиц и рваного ветра. Она гудела — низко, грудно, будто в её недрах бушевал чей-то отчаянный рёв. И в этом гуле слышалось имя Льона, как предупреждение или насмешка.
— Накрывает! — выкрикнула Хельда. Её косы били по плечам, как бичи. — Бежим к кавернам!
Но Льон уже видел, что они не успеют.
Буря была ближе, чем казалась. Слишком близко.
Слишком жива.
Он вскинул руку. Вены на предплечье вспыхнули небесно-синим светом — знак древнего дара Перепевщиков. Воздух вокруг задрожал. Мир будто прислушался.
— Под землю! — рявкнул он и врезал ладонью в сухую, растрескавшуюся почву.
Земля с хрустом разверзлась. Каменные лепестки поднялись, словно распахивая пасть. Хельда нырнула первой. За ней остальные разведчики. Когда последняя пара сапог исчезла внизу, Льон дал земле сомкнуться и прыгнул сам — прямо в ощутимую грудью темноту.
Когда он открыл глаза, пыль всё ещё висела в воздухе густым туманом. Каверна была узкой, но глубокой, её неровные стены светились собственным бледным свечением — следы древних корней люмис-древа, проросших здесь столетия назад.
— Ты удержал створы, — хрипло сказала Хельда и смахнула со лба серый песок. — Но сам упал, как мешок с костями.
— Я чувствовал, что буря увидела нас, — ответил Льон. Голос дрожал. — Жнец не должен был быть так близко.
— Он движется быстрее, чем рассказывают легенды.
— Легенды всегда врали, — глухо сказал Льон и сел. — Они скрывали главное.
Хельда нахмурилась. — Что именно?
— Жнец — не стихия. И не божество. Он — пробуждённая память мира.
Слова легли в тишину тяжело, как камни.
Когда-то Перепевщики были хранителями песен-корней: звуковых нитей, в которых земля хранила свои воспоминания. Они умели слушать подземные эхо прошедших эпох, улавливая из них мудрость или опасность. Но десять лет назад Орден Перепевщиков был объявлен ересью Советом Орманны — новой власти, что строила державу на железной дисциплине и страхе перед магией.
Льон был одним из немногих, кому удалось уйти.
Теперь он знал то, чего Орманна боялась: их войны и разрушения пробудили спящий пласт памяти мира, в котором не было различия между наказанием и защитой. Мир отвечал тем, что видел раньше у людей — огнём, войной, очищением.
Пепельный Жнец был отражением самой Орманны.
И он надвигался на её сердце.
— Мы должны предупредить Горную Цитадель, — сказала Хельда. — Это единственный шанс.
— Предупредить? — Льон горько усмехнулся. — Цитадель разрушила мой Орден. Им незачем слушать.
— Тогда ты должен заставить.
Он промолчал.
Путь к поверхности был долгим. Буря прошла, оставив после себя стихийный след: всё вокруг было застылой волной серой пыли, словно мир превратился в черно-белую гравюру. Вдалеке мерцали огни отрядов Орманны — они пытались оценить ущерб.
Но Льон слышал другое.
Под землёй что-то пело.
Песня была нерадостной — скорее тоскующей. Это была память тех долин, что когда-то процветали. Тех рек, которые текли свободно, пока железные дамбы Орманны не перегородили им путь.
Песня просила помощи.
И Льон понимал: он один может ответить.
Горная Цитадель вздымалась над скалами, как шип гигантского зверя. Её стены казались вырезанными из единого монолита. Ворота были массивны, как судьба.
Стражники переглянулись, увидев Льона.
— Имя, цель, пропуск.
— Имя вы знаете, — сказал Льон спокойно. — Цель — остановить гибель вашей державы. Пропуска нет.
Стражники застыли.
Он вскинул руку — и земля под ногами зазвенела, будто кто-то провёл смычком по струне.
Ворота сами раскрылись.
В тронном зале пахло холодом. На возвышении сидел Верховный Настоятель Орманны — Эцгар из рода Крымовых. Его глаза были, как сколы гранита.
— Предатель, — произнёс он. — Ты нарушил запрет, пользуясь забытыми силами.
— Я пользуюсь тем, что принадлежит миру, — ответил Льон. — И он требует, чтобы ты его услышал.
— Мир не приказывает людям.
— Люди не могут игнорировать мир.
Льон шагнул вперёд, и Эцгар обнажил клинок, созданный из сплава «певущего железа» — материала, который глушил магические колебания.
— Не подходи ближе, Перепевщик.
— Ты сам приближаешь конец.
Он вытянул руку.
Зал задрожал. Каменные колонны отозвались тихим гулом — словно стонущие титаны. Воздух уплотнился.
Песня земли прорвалась.
Эцгар побледнел. — Что… что это?
— Голос того, кого вы думали мёртвым.
Сквозь камень, сквозь толщу горы к ним шёл звук — не зовущий, а предупреждающий. Пепельный Жнец поднимался по ущелью, словно огромный зверь, перекатывающийся через мир.
— Ты привёл его! — взревел Эцгар.
— Нет. Вы разбудили его сами.
Льон поднял руки, и его вены вспыхнули ярче, чем когда-либо.
Песня стала ураганом.
Стены начали рушиться — но не от разрушения, а от пробуждения. Камень расступался, как раскрывающийся цветок. Из недр горы поднимались корни люмис-древа — сияющие, прозрачные, наполненные жизнью, что была забыта под гнётом железных законов.
Пепельный Жнец ворвался в пролом и остановился.
Он застыл, словно не понимая.
Перед ним — не крепость, не враг, не источник войны.
Перед ним — пробуждённая память мира.
Корни засияли сильнее. Жнец дрогнул… и начал растворяться: сначала край бури, затем её сердце, затем рёв, превращающийся в тихий вздох.
Когда всё стихло, на месте бури остался лишь тёплый ветер.
И тишина.
Эцгар стоял на коленях.
— Что ты сделал? — хрипло спросил он.
— Я позволил миру вспомнить, что он не обязан отвечать войной на войну.
Льон подошёл ближе.
— Если вы хотите жить — начните слушать. Слушать землю, людей, память. Не страх, не амбиции.
Эцгар молчал долго. Затем медленно опустил клинок.
— Тогда учи.
Льон кивнул.
Хельда шагнула к нему, положив ладонь на его плечо.
И в глубине горы, в пробуждённых корнях, снова зазвучала песня.
На этот раз — умиротворённая.
Новая.
Начальная.
Когда корни люмис-древа погасили последние искры бури, в Горной Цитадели воцарилась не тишина — пустота. Та, что наступает после громкого слова, которое невозможно взять обратно.
Льон стоял в центре разрушенного зала, чувствуя, как гул стихии ещё шевелится в его костях — отголоски песни, слишком мощной, чтобы исчезнуть бесследно. Эцгар всё ещё стоял на коленях, опустив голову, будто боялся смотреть на светящиеся корни, переплетённые с камнем.
— Это… конец? — прошептала Хельда.
Льон покачал головой.
— Это начало конца. Или — начало чего-то нового. Пока не знаю.
Он не лгал.
Память мира отзвенела, но не умолкла. Она сместилась, перетекла глубже — словно меняла русло. Это чувствовалось каждой жилой, каждой пульсацией земли.
И в этом новом ритме было что-то тревожащее.
Словно пробудивший бурю мир теперь искал новое слово, новую ноту — следующего, к кому обратиться.
Корни медленно втягивались обратно в камень, будто насытившись светом. Их сияние тускнело, но не исчезало полностью — оставались нежные прожилки, похожие на следы молний, навечно запечатлённые на стенах.
Стражники Орманны наблюдали молча, испуганно. Некоторые крестились на старый манер, другие инстинктивно тянулись к оружию, не понимая, в кого или что должны направлять свои клинки.
Эцгар поднялся, но ноги дрожали.
— Повелитель… — обратился к нему один из офицеров. — Ваш приказ?
Эцгар оглядел разрушенный тронный зал и будто впервые увидел, что удерживал здесь свою власть силой страха, а не камнем.
— Слушать, — произнёс он хрипло. — С этого дня мы будем слушать.
Он посмотрел на Льона.
— Учитель Перепевщиков… покажи нам путь.
Тишина. Ничего глупее и правильнее Льон в этот момент не слышал.
Он хотел ответить — но земля дрогнула. Тонко. Почти ласково. Но так, что волоски на руках поднялись.
Хельда мгновенно напряглась:
— Это не Жнец.
— Нет, — прошептал Льон. — Это… зов.
Зов шел не снаружи, а из глубины горы. Как будто не корни отступили — а наоборот, отступило что-то другое, освобождая место для нового дыхания.
Льон прислушался.
Звук был чуть различим, но несомненно существовал. Мелодия? Нет. Это было биение.
Регулярное. Сдерживаемое. Старое.
— Здесь внизу что-то живёт, — произнесла Хельда. — То, что скрывали даже от нас.
— Не скрывали, — поправил Льон. — Это давно спало.
Эцгар напрягся.
— Что ты слышишь?
Льон опустил ладонь на каменный пол. Жилы света под пальцами отозвались едва заметным щелчком, как нить, впервые тронутая смычком.
И тут всё стихло. Звук оборвался, будто его перерезали.
Но перед тем Льон услышал слово.
Не человеческое.
Не стихию.
«Позови нас».
Льон вскочил.
— Уходим отсюда. Быстро.
— Почему? — спросила Хельда, но уже бежала рядом.
— Потому что то, что пробудилось… не обязано любить нас за это.
Они выбежали в главный коридор Цитадели, когда земля задрожала снова — на этот раз куда мощнее. Камни в стенах затрещали. Стражники шарахались, как птицы перед штормом.
Эцгар пытался сохранить видимость командования:
— Всем отойти от внутренних секций! Открыть внешние ворота! Увести людей на крепостные мосты!
Но земля несло ритм, который глушил любые приказы.
Хельда схватила Льона за плечо:
— Что мы освободили?
Льон смотрел на стены. На светящиеся прожилки. На резонанс, что возвращался всё сильнее.
И понимал.
— Мы освободили память не только этой горы.
Он повернулся к Эцгару.
— Когда вы строили Цитадель, вы разрушили старый пласт камня. Его никто не слушал. И теперь — он слушает нас.
— Что это значит?
Льон вдохнул.
— Память мира видит себя не единым. Она многослойна. Жнец был верхним слоем. Но под ним…
Земля вспучилась где-то в глубине коридора. Каменная кладка разошлась, как корзина, разорванная изнутри.
…проступило нечто.
Не корни.
Не пыль.
Не огонь.
Похоже на каменную руку — не статую, не голем, а сам камень, принявший облик, к которому его никто не принуждал.
Из проёма вылезло тело — высоченное, чужое, с движениями, напоминающими о существах, которые никогда не ходили по поверхности. Орманнские солдаты отшатывались, мечи дрожали.
Существо подняло голову.
Его лицо было без черт, но поверхность пульсировала, как живая кора.
И оно говорило.
Не голосом.
Гулом.
— Позовите нас. —
Льон побледнел.
— «Нас»?.. Здесь их много.
Хельда вытащила нож, но Льон остановил её.
— Не трогай его. Он не нападает.
Существо наклонило голову — движение медленное, изучающее.
В его теле вибрировала сила, как у горы, стоящей на месте тысячи лет, но вдруг решившей шагнуть.
Эцгар прошептал:
— Это… духи земли?
Льон покачал головой.
— Нет. Это — сама земля. Один из её голосов. Один из слоёв памяти.
Существо протянуло руку — огромную, как кусок утёса — к Льону.
Чуть коснулось его плеча.
Камень был тёплым.
И в этот момент Льон услышал в голове не гул — а слова. Чёткие.
«Ты — слышащий. Позови нас. Позови всех. Песня должна продолжиться».
Льон едва дышал.
— …Что будет, если я позову?
Существо отозвалось:
«Мир проснётся».
— И если он проснётся полностью… — шепнула Хельда.
Существо замерло.
И произнесло:
«Люди должны решить».
— Как решить? — спросил Льон.
«Словом».
Земля содрогнулась ещё раз — словно в ритуальном ударе сердца.
Существо медленно отступило в каменную глубину, растворяясь в толще, как будто и не выходило.
Эцгар смотрел на Льона, словно увидел в нём человека, от которого зависит судьба не крепости — мира.
— Что тебе нужно для… этого вызова?
Льон вдохнул.
Почувствовал, как внутри него начинает складываться новая нота — опасная, глубокая, древняя, будто созданная ещё до падения Луны.
— Мне нужен голос. Голоса. Не один.
Он посмотрел на всех вокруг.
— Мне нужны люди. Все, кто согласится позвать мир вместе со мной.
— И если никто не согласится? — спросила Хельда тихо.
Льон посмотрел туда, где существо исчезло.
— Тогда он проснётся сам.
Тишина.
Холодная.
Натянутая.
Гораздо страшнее бурь.
Снаружи Цитадели поднимался ветер.
Пепельный песок кружил, но не в форме Жнеца — а в вихрях, будто мир ещё думал, к кому обратиться теперь.
Льон шагнул вперёд.
Он чувствовал, как земля ждёт.
Как мир затаил дыхание.
Хельда стояла рядом.
Эцгар — позади.
И впервые за много лет Льон почувствовал — он не одинок.
Он вдохнул полной грудью.
И сказал:
— Тогда… начнём.
Ветер завывал у ворот Цитадели так, словно сам пытался что-то вспомнить — или забыть. Пепел кружил в воздухе тонкими струями, образуя непостоянные спирали, будто выжидал, какую форму принятию теперь.
Льон стоял на выступе главной лестницы, глядя на равнины. Он чувствовал, как в его груди рождается странное, тревожащее ощущение: не страх, не решимость — ответственность, как тяжелая нота, которую нельзя сыграть вполсилы.
Эцгар, ещё недавно повелитель Орманны, теперь стоял рядом, но чуть позади — будто признавая, что власть сместилась куда-то глубже, чем люди.
— Сколько нам нужно? — спросил он. — Чтобы… позвать?
Льон вслушался в завывание ветра.
— Не знаю. Но чем больше голосов, тем чище будет нота. Мир… он откликнется на согласие. На единство.
— Единство? — горько усмехнулась Хельда. — В Орманне? Да ещё у пепельных кочевников? У береговых кланов? Мы не договоримся даже о том, чей караван идёт по какой дороге.
Льон отвернулся от равнин и посмотрел на её лицо. Ветер разметал волосы, и казалось, что в них застряли крупицы светящейся пыли.
— Не надо договариваться обо всём. Только об одном. Что мир на грани.
Хельда криво усмехнулась:
— Мир всегда на грани. Только раньше мы думали, что управляем этим.
Льон хотел ответить, но земля под ногами дрогнула. Лёгко, почти ласково, будто кто-то внизу постукивал в огромную дверь.
Эцгар напрягся:
— Он снова…
— Нет, — прошептал Льон. — Это не зов. Это напоминание.
Словно чтобы подтвердить его слова, земля затихла.
Тишина легла на Цитадель.
Та, что бывает перед началом молитвы.
Когда Льон вошёл в нижний зал — военную залу, где Орманна обычно собирала клановников для совещаний, — там уже сидели десятки людей. Военные, ремесленники, чиновники, даже несколько старейшин караванных родов, успевших подтянуться после бури.
Они смотрели на него, как на пророка или предателя — пока непонятно.
Эцгар шагнул вперёд, голос его был глух, но уверенный:
— Этот человек спас Цитадель. И не только от бури.
В зале прошёл шёпот, но никто не возразил вслух.
Льон вышел в центр.
— Я хочу, чтобы вы слушали не меня. — Он положил ладонь на камень пола. — А то, что под нами.
И зала будто чуть накренилась, как корабль на волне.
Кто-то из старейшин поднялся.
— Ты запел бурю в этом зале, Перепевщик. Теперь хочешь, чтобы мы поверили — мир нас услышит?
Льон вслушался. Земля была тиха, как зверь в засаде.
— Он уже слушает.
— А если ему не понравится, что услышит? — спросил другой. — Если ты позовёшь… и он решит, что мы недостойны?
Льон встретился взглядом со старейшиной.
— Тогда он решит без нас.
В зале стало холоднее, будто сквозняк прошёл по коже каждого.
— Что значит «позвать»? — наконец спросил один из караванщиков. — Мы кричать должны? Стихии звать? Камни? Что?
Льон подошёл ближе.
— Каждый голос мира — часть общей песни. Но он раскололся. Мы живём, будто в разных мирах: Орманна — сама по себе, равнины — сами по себе, лес — сам по себе… — Он оглядел их всех. — Мы должны дать миру одну ноту. Не идеальную. Не правильную. Честную.
— Честную? — переспросила Хельда от стены. — Люди ненавидят быть честными.
Льон улыбнулся слабо.
— Именно поэтому мир и раскололся.
В этот момент земля под залом вновь зазвучала — чуть слышно. Не угрожающе. Как дыхание того, кто уснул, но чутко слушает разговоры вокруг.
— Что мы должны сделать? — спросил караванщик.
Льон вдохнул.
— Петь.
Гул недовольства поднялся мгновенно.
— Да он сумасшедший.
— Песни? Стихии сожгут нас.
— Мы не Перепевщики.
— Это опасно!
Эцгар ударил посохом о землю.
— Тихо!
Но тишину вернула не власть Эцгара.
А земля.
Она загудела.
Гул был не угроза — скорее… ожидание.
Льон почувствовал, как в груди у него рождается нота. Не его собственная — навязанная, словно мир подсказывал:
так, так, вот откуда начнёшь…
Он поднял взгляд.
И спел.
Тихо.
Одинокую, короткую ноту — как первый удар сердца.
Она эхом прошла по стенам.
По камню пола.
По телам тех, кто стоял в зале.
Гул отозвался.
Вибрацией.
Ответом.
И кто-то — не Льон — сделал вдох, полный, будто впервые за много лет.
Потом другой человек.
И третий.
Несколько караванщиков подняли головы — как будто узнали мелодию, услышанную в детстве.
Стражник неуверенно раскрыл рот.
Тихо.
Почти не слышно.
Но подпел.
Хельда смотрела на Льона, и в её взгляде было что-то новое — смесь страха и уважения.
Эцгар стоял неподвижно, но губы его дрожали.
Песня была простой.
Но она была их общей.
Земля дрогнула.
Сильнее.
Не разрушая.
Отзываясь.
Пробуждаясь.
И тогда весь зал услышал голос — не каменный, не человеческий, а древний:
«Продолжайте».
Пыль поднялась с пола, как лёгкий туман.
Каменные стены начали светиться прожилками света — как если бы гора открывала глаза.
И Льон понял:
Это только начало зова.
Дальше будет труднее.
Сильнее.
И куда опаснее.
Он вдохнул.
И продолжил петь.
уман на дне разлома дрожал, словно дышал. Вальта закрыла глаза, прислушиваясь — впервые за долгое время вслух — к собственному сердцу. Оно билось не в груди, а будто в самом камне под ногами.
— Это он, — прошептала она. — Корень мира.
Лирран невольно шагнул ближе, хотя и старался не показывать страха.
— Ты уверена, что он не сожрёт нас заживо, как остальных?
— Нет, — честно ответила Вальта. — Но единственный способ узнать — это спуститься.
Они начали осторожный спуск по каменной кромке, держась за выступы и за верёвку, которую Лирран сплёл из собственной магии. Тонкие, едва заметные жгуты света, что тянулись из его ладоней, дрожали, реагируя на пульсацию глубин.
— Странно, — тихо произнёс он. — Он зовёт тебя, но не меня. Словно… различает.
— Возможно, мы слишком разные. Я — из тех, кто слушает. Ты — из тех, кто говорит.
— Это обвинение?
— Это объяснение.
Лирран хотел ответить, но внизу что-то всплыло из тумана. Они замерли.
Существо было огромным — но не в привычном смысле. Оно словно собиралось из множества человеческих и нечеловеческих силуэтов, переплетённых тонкими нитями светящейся плоти. Безликое. И в то же время — полное лиц.
Оно не поднималось — оно вытекало к ним, тянулось, не нарушая тишины.
Лирран рефлекторно поднял руку для защиты, но Вальта положила ладонь на его предплечье.
— Не смей, — прошептала она. — Это он. Настоящее ядро. Его сны.
Существо замерло в шаге от них, и множество «лиц» разом повели головами, словно пытаясь вспомнить, каково это — иметь форму.
И вдруг все они повернулись на Вальту.
«Дитя сухого ветра… почему ты пришла?»
Голос прозвучал в их обоих, но смысл чувствовала только она.
Вальта шагнула вперёд.
— Ты знаешь, почему. Твой сон разваливается. Твои ветви пожирают города.
«Я расту. Это моя природа.»
— Но ты растёшь без смысла. Без направления. Ты забываешь, кто ты.
Существо склонило множество лиц — то ли с удивлением, то ли со скукой.
«Смысл? Ты требуешь его от меня? Ты, кто рожден, чтобы умереть?»
Вальта вздохнула.
— Да. Потому что именно мы, смертные, создаём смысл. А ты — лишь почва под ним.
И впервые Корень мира дрогнул.
Лирран ощутил, как магические волокна в его руках сокращаются, словно пытаясь отползти.
— Это опасно, — прошипел он. — Он не понимает, что ты делаешь.
— Он понимает, — поправила Вальта. — Просто не привык.
Взгляды — сотни, тысячи — снова сомкнулись на ней.
«Ты помнишь меня?» — спросило существо.
Вальта кивнула.
— Да. Я видела тебя там — между берёзами. В том сне, что ты мне послал. Ты хотел вернуть себе имя.
Лирран едва не выругался:
— Имя? У древней сущности? Ты сама знаешь, что будет, если дать этому имя!
— Если не дать — он останется безумной плотью, — ответила она спокойно. — Слепой силой. А так… он станет кем-то. И сможет выбирать.
Корень мира вытянул одну из форм — женскую, но не человеческую — и подошёл почти вплотную.
«Назови меня. И я проснусь.»
Вальта прикрыла глаза. Вдохнула глубоко.
И прошептала:
— Ламир. Тот, кто помнит свет.
Мир содрогнулся.
Не громом, не огнём — тишиной. Туман разнесло, а разум Вальты будто раздвоился — она почувствовала, как бесконечная сеть сознаний смыкается вокруг одного узла, собираясь, принимая форму.
Существо съёжилось, сжалось, как сгорающая звезда, и стало… человеком.
Ростом с Вальту. Тонким. Бледным. Глаза — не глаза, а бесконечные спирали света.
Он улыбнулся.
И в ту же секунду Вальта рухнула на колени — словно кто-то вырвал у неё половину сил.
Лирран подхватил её.
— Что ты сделала, глупая?! Ты связала себя с ним!
— Иначе он бы растворился, — прохрипела она. — Ему нужен якорь. Я… тот, кто назвал.
Ламир поднял голову, впервые моргнув настоящими веками.
— Я благодарен тебе, — сказал он голосом, от которого камень вибрировал. — Но моё пробуждение изменит всё.
— Знаю, — Вальта попыталась встать, но не смогла. — Потому и пришла.
Лирран медленно поднялся, став между ней и новым существом.
— Что теперь? — спросил он.
Ламир посмотрел на них так, словно видел впервые.
— Теперь, — сказал он, — я пойду узнавать мир, который создал, но которого никогда не видел. А вы… решите, готовы ли идти рядом. Или спрятаться от того, что грядёт.
Он протянул руку Вальте.
— Ты дала мне имя. Я дам тебе — выбор.
Вальта подняла глаза — усталые, но горячие.
— Я не для того спустилась сюда, чтобы бежать.
Лирран выдохнул, медленно, с мучительным пониманием.
— Тогда и я останусь рядом.
Ламир улыбнулся чуть шире — и в этой улыбке появился то ли огонь, то ли надежда.
— Тогда пойдём наверх. Время вернуть миру память. И время узнать… что ждет нас дальше.
Скалы над ними вдруг дрогнули — но не рушились. Они открывались, уступая место восходящему свету.
И трое шагнули к нему — каждый зная, что прежний мир закончился.
А новый — начался именно здесь.
В глубине разлома, где смертные рискнули дать имя древнему богу.
Когда они поднялись из разлома, мир встретил их не тем, что оставили. Небо было прозрачнее, словно насквозь промыто дождём, которого никто не видел. Воздух звенел — не от холода и не от магии, а от присутствия того, что только что родилось.
Ламир остановился на выступе, глядя на горизонты, будто видел их впервые. Впрочем — так и было. Да, он был древнее любого камня, но впервые смотрел глазами.
— Как светно, — прошептал он.
Слово было странным. Тёплым. Никто так не говорил.
Вальта стояла рядом, держась за краем его рукава, как за единственную опору. Она всё ещё была слишком слаба. Связь с Ламиром отнимала силы, пока он учился быть… собой.
Лирран не скрывал настороженности:
— Нам нужно уйти под укрытие. Высшее Вече наверняка почувствовало выброс. Если кто-то ещё движется сюда…
Ламир чуть наклонил голову, вслушиваясь в воздух.
— Они идут, — сказал он спокойно. — Трое на мерных зверях. Один несёт огненное клеймо. Другой — жезл памяти. Третий… не уверен. Он пустой внутри.
Вальта и Лирран обменялись быстрым, тревожным взглядом.
— Пустой? — спросила Вальта. — Не может быть…
— Может, — мрачно ответил Лирран. — Памятные Стражи. Тех, кого лишают собственного прошлого ради полной преданности.
— Они уничтожат всё, что даже пахнет незарегистрированной магией, — добавила Вальта.
Ламир посмотрел на них так, словно не понимал ключевого момента.
— Уничтожат? Почему? Я же не враг.
— Для Вече любой неучтённый источник силы — угроза, — пояснил Лирран. — Тебя либо закуют в руны, либо расчленят.
Ламир моргнул — один раз, медленно.
На мгновение в ветре дрогнула вибрация, будто горы вздохнули.
— Они не смогут, — сказал он.
Вальта прижала ладонь к его руке:
— Я знаю. Но если ты их уничтожишь — Вече пришлёт сотни. Ты только проснулся. Тебе нужно время.
— И скрытность, — добавил Лирран.
Ламир нахмурился — это движение лица ему удавалось хуже всего, будто мышцы ещё учились.
— Тогда что вы предлагаете?
Лирран уже собирался ответить, но с нижней тропы донёсся звон металла. Ещё один. И тяжёлый топот.
Вальта резко обернулась.
— Они близко!
— Идут быстро, — подтвердил Ламир. — Один из них несёт знак-след, он ведёт их прямо ко мне.
— Они нашли твою магическую подпись, — Лирран выругался. — Нас осталось считанные мгновения.
Ламир медленно повернул голову, глядя на лес у подножия горы.
И там, в тени деревьев, шевельнулся ветер.
Не обычный — новый. Тот, что появился вместе с ним.
— Тогда идём, — сказал он. — Но я не буду прятаться от мира, который создал.
Вальта тихо усмехнулась:
— Мы и не просим. Просто… нужно выбрать момент.
Лирран бросил взгляд на узкий, скрытый проход между скалами.
— Там есть старый тоннель. Его давно забросило, но я смогу открыть. Он выведет нас к равнинам Пепельного Луга.
Вальта дернулась:
— Лирран, ты в своём уме? Пепельный Луг — территория Тлеющего Рода!
— Да, — спокойно ответил он. — Зато туда Вече сунуться побоится. Никто не хочет ссориться с Тлеющими.
Ламир двинулся первым — и туман, висевший над камнями, разошёлся перед ним, словно отступая.
Но уже через мгновение, с тропы внизу, раздался первый боевой рог.
Низкий. Тяжёлый. Несущий смерть.
Вальта побледнела:
— Они уже знают, что мы выходим!
Лирран потянул её за руку:
— Бежим!
Но Ламир не двинулся.
— Нет.
Он повернулся к тропе, и в его глазах вспыхнули два ярких, белых кольца. Свет в них был тёплым, но болезненно сильным.
— Они хотят увидеть источник? — The его голос стал неожиданно глубоким. — Пусть увидят. Но не поймут.
— Ламир, не сейчас! — крикнула Вальта.
Но было поздно.
Туман вокруг него взметнулся колонной — и превратился в россыпь искрящихся пылинок. Они закружили вокруг Ламира, создавая очертания огромного силуэта. Древнего. Деревоподобного. Но не из плоти — из света.
Когда первые Стражи выскочили на тропу и подняли клейма, они увидели перед собой не человека.
А напоминание о том, что мир — живой.
И что некоторые его части древнее законов.
— Идите прочь, — сказал Ламир, и воздух дрогнул.
Стражи, несмотря на стальные маски, замерли.
В их взглядах была смесь ужаса… и непонимания.
— Ламир! — Вальта пыталась подтянуть его назад, но свет отталкивал её ладонь, словно не желал впускать страх.
Лирран выругался:
— Чёрт. Куда же мы…
Потому что прямо над ними воздух завибрировал.
Не свет.
Не звук.
А воспоминание.
Как будто мир вспоминал то, что когда-то происходило на этом месте — и накладывал на текущий миг.
— Это что… — начал Лирран.
— Память камня, — прошептала Вальта. — Он… строит её вокруг нас.
Ламир шагнул вперёд.
Стражи вскинули оружие.
И в то же мгновение земля под их ногами на мгновение… ожила.
Рваные корни, словно тени, мелькнули под поверхностью, не касаясь плоти, но оставляя ощущение, будто к душе прикоснулись ледяные пальцы.
Стражи отшатнулись — кто-то упал. Клеймо погасло.
И Ламир тихо повторил:
— Я сказал — прочь.
Тон не угрожал. Но его нельзя было не выполнить.
Стражи бежали.
Трое на зверях. Один — пустой внутри. Но даже он дрогнул.
Они развернулись и исчезли в пыли, как испуганные дети.
И лишь тогда Ламир обернулся к Вальте и Лиррану.
— Они вернутся, — сказал он. — С армией. С рунами. С теми, кто не чувствует страха.
Он посмотрел на свои руки, и свет в них стал тускнеть.
— Мне нужно время. Чтобы понять себя.
Вальта взяла его за ладонь — теперь смогла.
— Мы его найдём.
— Но быстро, — добавил Лирран, жестом указывая на узкий проход между скалами. — Пока весь континент не встал на уши.
Ветер тихо вздохнул.
И трое скрылись в тени ущелья — туда, где начиналась тропа в земли, куда давно никто не ходил.
В земли, где люди дышали огнём и носили ожоги как украшения.
В земли Тлеющего Рода.
Тоннель, о котором говорил Лирран, оказался не просто старым — он был древнее самой городской хроники. Каменные плиты были гладкими, будто отполированными тысячами лет дыхания ветра, а стены покрывали выцветшие символы, которые Вальта не узнавала.
Но Ламир знал.
Он проводил пальцами по углублениям и тихо говорил:
— Это старые знаки… доосевые. Ещё до основания Вече…
Он замолчал, словно слушал то, что мог слышать только он.
Лирран повернул голову:
— Значит, ты помнишь?
Ламир задумался.
— Нет. Но мир помнит. И позволяет мне смотреть его глазами.
Вальта наблюдала за ним — и видела, как он меняется каждый час. Его движения становились более человеческими, взгляд — глубже, а черты лица — определённее. Но вместе с тем что-то внутри него росло не по дням, а по минутам.
То, что могло стать огромной силой… или огромной проблемой.
— Нам нужно идти быстрее, — сказала она, прислушиваясь к едва заметному гулу за спинами. — Вече послало гонцов по воздуху. Скоро они найдут тоннель.
Лирран вздохнул:
— Будем надеяться, что он держится ещё достаточно крепко.
Но надежда — смешное чувство. Камень над головой внезапно дрогнул, и по своду побежала трещина.
Вальта вскрикнула:
— Быстрее!
Ламир обернулся — и впервые в его лице появилось нечто вроде ярости. Земля под их ногами затрепетала, трещина зажила вспять, словно вокруг неё затянулась новая кожа.
— Он… чинит? — прошептал Лирран. — Сам?
Ламир тихо ответил:
— Я не чиню. Я просто возвращаю камню то, чем он был.
Вальта поймала его взгляд.
— Ты боишься.
Он впервые не стал отрицать.
— Пока что я — память мира. А не его воля. Мне нужно стать… собой. А до этого мне опасно разбрасываться силой.
Он посмотрел на потолок.
— Тоннель я удержу. Но дальше… мне нужно будет отдыхать.
Через час путь вывел их к выходу в каменный карниз над равнинами. Ветер изменил запах — стал сухим, горячим, с нотами золы и пряных смол.
Вальта глубоко вдохнула.
— Мы на территории Тлеющего Рода.
Лирран поморщился:
— Лишь бы нас не заметил их дозор. Они не любят гостей.
— Я чувствую их, — сказал Ламир.
Он указал на дальний край равнины, где воздух дрожал от жара, как над раскалённым железом. Там стояли фигуры.
Пять.
Шесть.
Десять.
Высокие, с заострёнными масками из обожжённой кости, с копьями, из которых поднимался дым. Они двигались медленно, почти ритуально.
И направлялись к ним.
Вальта резко прошептала:
— Мы их не минуем. Что будем делать?
— Ничего, — ответил Лирран. — Убегать бесполезно, а скрываться поздно. Лучше говорить.
Он покосился на Ламира.
— Только ты молчи. Если они почувствуют в тебе древнее — нас всех сожгут.
Ламир кивнул… но его глаза не обещали послушания.
Дозор Тлеющего Рода остановился в нескольких шагах. Главный вышел вперёд — его маска была украшена узором из тёмных трещин, будто от ожога.
— Чужие, — сказал он хриплым голосом. — Эту границу не пересекают без приглашения.
Лирран сделал шаг вперёд и поклонился:
— Мы ищем убежище от Вече. Прошение о временном укрытии. Вот наш…
Но он не успел договорить.
Лидер дозора склонил голову и… уставился на Ламира.
Точнее — на свет, едва заметно струящийся из-под его кожи.
— Что это? — спросил воин. — Это… живёт.
Вальта вспыхнула:
— Нас преследуют. Этот человек ранен магией глубин, мы ищем целителя, умеющего…
Но воин поднял копьё.
— Это не человек.
Остальные подняли оружие — и воздух завибрировал жаром.
Лирран выдохнул:
— Тьма… Ламир, прошу, ничего…
Но Ламир сделал шаг вперёд.
Плавно. Тихо. Без угрозы.
— Я не враг, — сказал он. Его голос был странно мягким, будто что-то в нём адаптировалось под жар равнины. — Я ищу лишь времени и места, чтобы вспомнить себя.
Воин замер.
Затем медленно наклонил голову набок — как зверь, принюхивающийся к неведомому.
— Ты пахнешь старым огнём, — сказал он. — Тем, что был до наших. Тем, что изгрыз горы.
Он опустил копьё, но не расслабился.
— Ты опасен.
Ламир не отступил.
— И ты.
Воин тихо рассмеялся — в этом смехе был хрипящий жар углей.
Он снял маску.
Лицо было покрыто сетью шрамов от ожогов. И глаза — цвета расплавленного янтаря.
— Тогда нам стоит поговорить, древний.
Он жестом указал в сторону равнин.
— Наш шаман захочет тебя увидеть.
Вальта выдохнула в облегчении.
Но Лирран нет.
Он тихо сказал ей:
— Шаман Тлеющего Рода всегда ищет ответы. Но он никогда не забывает, что первое, что нужно огню, чтобы разгореться… — он бросил взгляд на Ламира, — …это древесина.
Вальта побледнела.
Но отступать было поздно.
Тлеющие окружили их — не угрожающе, но так, чтобы было ясно: отныне они — гости, но не свободные.
И повели вглубь пылающих земель.
В место, куда даже Высшее Вече боялось заглядывать.
В место, где древний бог впервые встретит тех, кто сами считали себя детьми огня.
Земли Тлеющего Рода начинались незаметно — сначала просто трава, покрытая черноватыми вкраплениями, затем холмы, усыпанные обугленными корнями… и, наконец, земля, которая дымилась сама по себе, словно под ней покоились сотни медленно остывающих огней.
Воздух был густым, горячим и пах смолой, пеплом, раскалённым железом.
Лирран кашлянул:
— Всегда ненавидел сюда приходить.
Главный дозорный, всё ещё несущий маску в руке, бросил через плечо:
— Воздух очищает слабых. Но вы всё же дышите. Это уже что-то.
Вальта с трудом удерживала спокойствие.
— Надолго ли?
— Это покажет шаман, — ответил дозорный.
Их привели в лагерь, которого почти нельзя было увидеть на расстоянии. Тлеющие жили не в шатрах и не в хижинах — а в полупогребённых структурах, выдолбленных прямо в земле из породы, похожей на тёмный стеклянный камень. Внутри таких жилищ мерцали жаровые чаши, рассыпая красное, неровное свечение.
Лагерь был тихим, как улей ночью.
Вальта, Лирран и Ламир шли среди людей, чья кожа была покрыта ритуальными ожогами разных форм — от длинных полос до узоров, похожих на пылающие листья.
Люди здесь не боялись огня. Они разговаривали с ним.
Когда они подошли к самому большому строению — массивному полукруглому залу с потолком, напоминающим свод пещеры, дозорный остановился и поклонился.
— Шаман ждёт. Для вас — без оружия.
Лирран первым поднял ладони — у него не было привычного оружия, только магия.
Вальта отстегнула нож.
Ламир же просто посмотрел на дозорного с лёгким недоумением.
— Я — не ношу оружия. Я сам…
— Да, — перебил воин. — Это и беспокоит.
Он приподнял копьё, показывая направление:
— Входите.
Внутри было темно и жарко. Так жарко, что Вальте показалось — дыхание в груди становится тяжелее. Но Ламиру… наоборот. Он будто оживлялся. Его кожа чуть золотилась в отблесках пламени.
Зал был пуст — кроме центрального очага, над которым висел тот самый шаман.
Не стоял. Не сидел.
Парил.
Его тело было худым, иссохшим, словно старый уголь, но из груди поднималась нить огня — как будто сердце было не органом, а живым пламенем.
Его глаза открылись, когда они вошли.
И Вальта впервые увидела в чьём-то взгляде не любопытство.
Не страх.
Не агрессию.
А — узнавание.
Шаман прошептал:
— Так значит, легенда не солгала… Каменный Огнь вернулся.
Вальта вздрогнула.
— Каменный… кто?
Шаман не смотрел на неё. Он не видел никого — кроме Ламира.
— Древний корень, что пил свет и кровь гор. Создатель первых течений тепла. Тот, кто взрастил наш род… и затем ушёл спать под землёй.
Голос старика стал низким, почти благоговейным.
— Ты вернулся.
Ламир медленно покачал головой:
— Я… не помню. Но я не то, что был.
Шаман тихо рассмеялся:
— Никто не остаётся тем же. Даже камень.
Он опустился на землю, лёгко, как пепел.
— Позволь мне посмотреть на твой огонь.
Лирран шагнул вперёд:
— Эй! Потише! Он не принадлежит вам!
Шаман впервые обратил внимание на мага — и в его взгляде мелькнула насмешка.
— Ничто древнее не принадлежит смертным.
Ламир поднял руку — и коснулся пальцами ладони шамана.
Мгновение.
Два.
И в воздухе взвился столб горячего ветра.
Как вздох вулкана.
Шаман вскрикнул, но не от боли. От восторга.
— Ты… — прошептал он. — Ты не просто древний. Ты — проснувшийся.
Он резко схватил Вальту за запястье — так быстро, что она не успела отшатнуться.
— Девочка. Ты связана с ним. Глубже, чем думаешь.
Ламир мгновенно оказался рядом — тихо, но так, что шаман сразу отпустил Вальту.
— Я дал ей часть себя, — холодно сказал Ламир. — Она — моё имя.
— Она больше, — шаман улыбнулся. — Много больше. Её кровь… меняется.
Вальта почувствовала, как холод проходит по позвоночнику.
Лирран тихо шепнул ей:
— Это правда?
— Я… не знаю.
Но она знала. С самого разлома. С тех пор, как назвала его.
Шаман поднял руку — и очаг вспыхнул, развернув огненные очертания.
Картины.
Древний лес.
Огромное существо из света и камня.
Люди, поклоняющиеся ему.
И война, в которой он… исчез.
Ламир смотрел, затаив дыхание.
— Это… я?
— Это тень того, кем ты был, — сказал шаман. — И тень того, кем можешь стать вновь.
Он резко провёл рукой — и огонь погас.
— Но прежде чем ты вспомнишь себя полностью… Вече должно быть остановлено.
Лирран побледнел:
— Вече?.. Вы знаете?
— Вече уже направило к вам погоню. Не на троих. На сотни.
Шаман указал на вход.
— Они пересекают Пепельную Грань прямо сейчас.
Вальта почувствовала, как воздух вокруг дрожит от жара.
И не от огня.
От силы.
Шаман поднял голову:
— Поэтому, древний, слушай внимательно.
Он медленно коснулся груди Ламира.
— Ты — огонь и корень мира. Но твоё пламя ещё слабое. Тебе нужен дом. Тело. Источник. Ты должен… выбрать.
Вальта шагнула вперёд:
— Кого выбрать?
Шаман медленно повернул голову к ней.
— Кого из вас троих станет его сосудом.
В зале наступила тишина, в которой слышно было только потрескивание углей.
Ламир побледнел, словно пламя внутри него дрогнуло.
— Я… что?
Шаман улыбнулся — страшно, но не злонамеренно.
— Выбор неизбежен.
— Либо он врастает в одного из вас…
— …либо Вече привяжет его к себе.
— И тогда он станет их орудием.
Вальта почувствовала, как Лирран сжимает её локоть.
Почти до боли.
Три судьбы.
Одна магия, которая может изменить мир.
И время истекало — за стенами уже слышались шаги воинов Вече.
Ливень, начавшийся за час до рассвета, хлестал по крышам Линдорна, как барабанная дробь перед битвой. Сырой ветер тянул запах мокрого камня и далёкого моря, а над городом низко висели тусклые шлейфы тумана. В эти серые, глухие часы город обычно спал. Сегодня — нет.
На площади Круглого Истока толпились люди. Сомкнутыми рядами стояли стражники, в их латах дрожали отражения факелов. На возвышении — костяная арка, вырезанная когда-то из ребра древнего титана. Она мерцала слабым внутренним светом, будто вспоминала о собственном происхождении.
Перед аркой — Каэль.
Руки его были связаны, но вид у него был спокойный, почти отстранённый, как у человека, видящего дальше того, что стоит перед ним.
— Каэль из рода Странников, — произнёс Архон Веруэн, высокий мужчина в плаще, на котором серебром вышиты узоры Великого Ветра. — Ты обвиняешься в том, что нарушил Запрет Трёх Сотрясений, вступил в союз с неизвестной силой и скрыл от Совета источник той магии, что появился в тебе после случая в Кадрианском ущелье. Тебе есть что сказать?
Толпа затаила дыхание.
Каэль поднял голову. Его серые глаза сверкнули мокрым блеском.
— У меня нет оправданий, — тихо сказал он. — Только правда.
Шёпот прошёл по рядам людей. Но прежде чем он продолжил, резкий звук прорезал воздух — clang, как если бы кто-то ударил мечом о камень.
Из глубины площади шёл Дорн.
Стражники бросились к нему, но он двигался так быстро, что их движения казались ленивыми. Его меч висел в ножнах: он даже не потянулся к нему. А глаза — яркие, непоколебимые — смотрели только на Каэля.
— Не трогайте его, — потребовал он. — Совет действует вслепую. Каэль не предатель.
Архон Веруэн нахмурился.
— Дорн Эрсский, тебе не место на этом суде.
— Мне есть место там, где судят невиновных, — отрезал Дорн.
Слова висели в воздухе, тяжёлые, как камни.
Но тут свет костяной арки резко вспыхнул — и превратился в ослепительный, почти белый, словно кто-то внутри неё открыл дверь к другому небу.
Изнутри донёсся звук. Ни голос, ни ветер. Что-то глубокое, первозданное. Как шорох времени о собственные кости.
Толпа в ужасе отступила.
Арка раскрывалась.
Каэль вскинул голову — и мир для него на мгновение исчез. Он увидел небо, расколотое на семь слоёв. Увидел чёрный поток, шедший из самой древней трещины мира. Увидел собственную руку, тянущуюся к чему-то, что не принадлежало живым.
И увидел — лицо. Лицо женщины, которую он не знал, но без сомнения любил.
Шепот прошёл сквозь него, как холодный ток:
«Время истекает. Ты должен вернуться.»
Каэль вздрогнул. Его сердце стукнуло раз — и в тот же миг из арки вырвался порыв силы. Он было пошатнулся, но Дорн успел оказаться рядом и подхватить его плечо.
— Каэль! — хрипло сказал он. — Что это было? Что ты увидел?
Каэль медленно вдохнул. Ливень, казалось, не смывал образ, который всё ещё стоял перед его глазами.
— То, что идёт за нами, — он поднял взгляд на сияющую арку, — не оставит нам времени на долгие разговоры.
Изнутри арки раздался ещё один звук — теперь похожий на шаги.
И тени за белым светом зашевелились.
Архон Веруэн сорвал с пояса печать Совета.
— Защитный круг! Немедленно!
Стражники начали выстраивать магические линии, но уже было поздно.
Существо вышло из арки.
Оно было высокое, как человек, но его кожа переливалась линиями древних рун, словно текучее письмено. Лицо — гладкое, без черт, но в середине его открывалось нечто вроде глаза, тянущее на себя свет. Одеяние — из плотного, звенящего мрака, напоминающего лопающиеся пузырьки чёрного стекла.
Оно посмотрело прямо на Каэля.
И в его голове снова раздался голос — теперь громче, отчётливее:
«Верни мне то, что забрал. Иначе этот мир станет пуст.»
Каэль побелел.
Дорн опустил руку на рукоять меча.
Архон Веруэн сделал шаг назад.
Толпа закричала.
Но Каэль, напротив, шагнул вперёд — сам, добровольно.
Ему некуда бежать.
— Я ничего не забирал, — сказал он вслух, чтобы голос существа слышали все. — Но если ты пришёл за тем, что принадлежит тебе, — забери. Только сперва объясни, что всё это значит.
Существо не ответило словами.
Вместо этого оно подняло ладонь — и мир вокруг них дрогнул.
Дождь перестал падать. Люди застыли, словно их удержали за нити. Пламя факелов застыло в полёте, вытянувшись в тонкие стеклянные языки.
Остались лишь трое: Каэль, Дорн — и Архон Веруэн, которому по статусу была дана защита Высшего Ветра.
И перед ними — незнакомец из арки.
«Ты — трещина. Ты — дверь, открытая не в то время.»
Слова падали на Каэля, как камни.
«Ты — ошибка, Каэль Странник. Ошибка мира.»
Каэль почувствовал, как внутри него что-то рвётся.
Дорн мгновенно оказался между ним и существом.
— Ещё шаг — и ты узнаешь, что такое настоящий огонь Эрссы, тварь.
И вдруг существо… замерло.
Словно его внимание увели. Оно медленно повернуло голову к Дорну, и в голосе, что вновь зазвучал в сознании, появилось странное — почти человеческое — колебание:
«Это… ты.»
Дорн нахмурился.
— Да, я. А теперь пошёл прочь.
«Ты носишь в себе искру утратившегося. Она не должна существовать.»
Каэль резко обернулся к другу:
— Дорн… что это значит?
Но Дорн не ответил.
Он только смотрел на существо, и в его обычно жёстком, уверенном лице впервые появилось непонятное Каэлю выражение. Не страх. Не вражда.
Скорее — узнавание.
Существо подняло руку. На ладони вспыхнул символ — тот же, что Каэль видел в своих снах последние три месяца: круг, перечёркнутый тремя линиями.
Знак, которого не существовало ни в одном трактате о магии.
— Остановись! — Веруэн поднял свою печать, но она вспыхнула — и разлетелась на осколки. — Что?..
Мир снова выбросило вперёд.
Существо шагнуло — и коснулось Дорна.
Только одного касания.
И из груди Дорна рванул поток тёмного света — будто его сердце давно хранило в себе чужой огонь.
Дорн вскрикнул.
Каэль рванулся к нему, но существо подняло вторую руку — и Каэль застыл, как будто воздух вокруг него стал камнем.
— Оставь его! — кричал он, не чувствуя, слышат ли его вообще. — Оставь его, слышишь?!
«Его время восстанавливает равновесие.»
И свет стал ярче.
Каэль видел, как лицо друга исказила смесь боли и непонимания… и как этот свет, вырвавшийся из его груди, начал складываться в единый узор — тот самый символ.
Три линии.
Круг.
Знак ошибки мира.
Когда свет угас, Дорн рухнул на колени.
А существо произнесло последнее, прежде чем исчезнуть обратно в арку:
«Скоро.»
И шагнуло в свет — растворилось.
Арка взорвалась. Свет погас. Время снова двинулось.
Дождь рухнул вниз.
Толпа закричала.
Каэль упал рядом с Дорном, схватив друга за плечи.
— Дорн! Дорн, смотри на меня! Эй!
Дорн поднял глаза.
И тихо прошептал:
— Каэль… я… я думаю… я помню, кто я был… до рождения.
Каэль замер.
А затем Дорн добавил едва слышно:
— И это значит… мы все в огромной опасности.
Дождь грохотал по камням, смывая кровь и свет, будто стараясь стереть само происшедшее. Каэль держал Дорна за плечи, пытаясь понять, что в нём изменилось — что проснулось.
Но Дорн смотрел сквозь него. Его зрачки расширялись, а дыхание с каждым вздохом становилось тише, будто он слушал что-то далёкое.
— Каэль, — произнёс он, — я вспомнил всё. То, чего не должно было быть.
Каэль наклонился ближе.
— Что ты вспомнил?
Дорн поднял на него взгляд — и в нём не было больше ни страха, ни боли. Только ясность. И бесконечная усталость.
— Я не человек. Никогда не был. Я — осколок того, что когда-то удерживало мир.
Каэль почувствовал, как холодный ветер прошёл по коже.
— Но… ты рос со мной. Ты жил здесь. Ты…
Дорн покачал головой.
— Я был спрятан. Запечатан в тело. Чтобы Сломанный не нашёл меня.
Сломанный — существо из арки.
Каэль проглотил ком в горле.
— Зачем? Зачем ты был нужен миру?
Дорн наклонился ближе. Его голос стал почти шёпотом, но слышным сквозь грохот ливня так, словно дождь подстраивался под его слова.
— Чтобы удерживать Грань.
— Какую грань?
И тут Дорн улыбнулся — коротко, странно, будто прощаясь не только с другом, но и с собственным телом.
— Ту, что отделяет нас… от нас.
Каэль не понял.
Он открыл рот, чтобы спросить — но воздух вокруг них внезапно дрогнул.
Звук.
Еле слышный.
Не гром. Не голос.
Треск.
Как когда ломают хрупкое стекло.
Дорн поднял голову к небу. На его лице отразилась боль — не человеческая, не телесная, а огромная, мировая.
— Он нашёл меня, — сказал он. — И это значит…
Небо над Линдорном раскололось.
По облакам пошла трещина — ровная, как разрез ножом. Из неё хлынул свет — но не белый, не золотой, не природный. Свет, который казался отсутствием света, как если бы кто-то выворачивал небо наизнанку.
Толпа закричала.
Каэль вскочил, заслоняя Дорна, хотя сам не понимал от чего.
— Дорн! Что это?!
Но Дорн уже вставал.
И его кожа — привычная, человеческая — начала трескаться. Не как рана, не как ожог — как оболочка. Из трещин лился свет, который не мог принадлежать живому.
Каэль шагнул к нему.
— Стой! Подожди! Ты же…
Дорн посмотрел на него в последний раз.
Взгляд — тёплый, живой. Настоящий.
— Удерживающий не должен существовать в мире, который выбирает трещины, — сказал он. — Прощай, брат мой.
И мир… мигнул.
Один раз.
Но этого хватило.
В следующую секунду Дорн взорвался светом.
Без крови. Без крика.
Только вспышка — тёплая и бесшумная, как дыхание огромного зверя, уходящего во тьму.
Каэль отшатнулся, закрыв лицо рукой.
Когда он поднял глаза — Дорна больше не было.
На площади остался только обугленный знак, выжженный в камне: круг, перечёркнутый тремя линиями.
И небо — уже не целое.
Трещина расползалась, становясь шире с каждой секундой.
Из неё доносился глухой, тяжёлый шёпот.
«Теперь — ты.»
И Каэль понял.
Ошибкой был не он.
Ошибкой был мир.
А он — всего лишь следующий шаг.
На площади поднялся ветер. Хлынул свет из裂ины. Люди кричали, падали на колени.
Каэль стоял неподвижно, глядя в небо, и впервые в жизни знал, без сомнений и без страха:
Всё заканчивается.
И всё начинается.
Сейчас.
ЭПИЛОГ
«Тихие, что идут за светом»
Линдорн больше не был городом.
Трещина на небе расширялась медленно — как будто сама реальность сопротивлялась её росту, но не могла остановить. С каждой ночью она становилась длиннее, глубже, и по её краю пробегали тонкие серебристые волны, похожие на нервные импульсы живого существа.
Люди прятались. Одни молились. Другие сходили с ума, глядя на небесный шрам. Но большинство просто ждали. Чего? Никто не знал.
Каэль шёл один.
Ступал по тем же улицам, по которым когда-то бегал мальчишкой, но теперь здания казались пустыми черепами. Двери распахнуты, фонари покосились, и только эхо его шагов звучало среди каменных стен.
На спине у него висел тяжёлый плащ — тот самый, что Дорн подарил ему перед походом в ущелье. Теперь он согревал Каэля не теплом, а памятью.
Ветер принёс запах гари. Далеко. Очень далеко. Как будто что-то горело там, где кончалась земля.
Каэль поднял голову. Трещина на небе больше не пугала его — он смотрел на неё, как смотрел бы на горизонт перед долгим путём.
— Ну что ж, — сказал он тихо. — Если ты хочешь меня… я сам к тебе приду.
Слова были обращены не к небу и не к миру.
К тому, кто назвал его следующим шагом.
К тому, кто забрал Дорна.
Каэль шагнул за черту города. Земля была изорвана, словно гигантские когти прошлись по ней. Сквозь трещины в почве просвечивал слабый белёсый свет, такой же, как тот, что шёл с небесной раны.
Он шёл долго.
Пока ветер не принёс другой звук.
Шорох.
Слабый, но настойчивый.
Каэль остановился.
— Я знаю, что ты здесь, — сказал он. — Покажись.
Тишина растянулась, словно мир прислушивался. Потом из-за обломков старой башни вышли они.
Пятеро.
Тонкие фигуры, укутанные в серые плащи, почти сливающиеся с пылью и туманом. Их лица скрывали маски — гладкие, без черт. Но от них исходило не зло и не угроза.
Только… узнавание.
Один из них шагнул вперёд.
Голос, когда он заговорил, звучал будто из нескольких горл одновременно — но мягко, почти ласково:
— Каэль из рода Странников. Мы ждали тебя.
Каэль сжал кулаки.
— Вы… такие же, как он? Как тот, что забрал Дорна?
— Нет, — ответили тихие. — Мы — его противоположность. Мы хранили этот мир. Мы прятали тех, кто удерживал Грань. Дорн был последним. Теперь — всё рушится.
— Я знаю, — сказал Каэль. — Я хочу его остановить.
Фигуры переглянулись. Их маски не менялись, но движения — чуть заметные — были похожи на смятение.
— Ты не понимаешь, — сказали они. — Его нельзя остановить. Его можно только заменить.
Каэль замер.
— Чем замен… — и вдруг понял. — Меня?
Серые фигуры кивнули.
— Ты — не ошибка, Каэль. Ты — исправление. Ты создан, чтобы стать новой Гранью. Чтобы удержать мир после распада старой.
Ветер прошёл между ними. Холодный. Сухой.
Каэль долго молчал.
— Если я соглашусь… — наконец выдохнул он. — Что будет со мной?
Ответ был коротким. Без тени жестокости.
— Ты перестанешь быть собой.
Каэль сжал плащ.
Тяжёлый, потёртый. Дорнов.
Он закрыл глаза.
Я больше не один.
Он останется со мной.
По-своему.
И когда открыл, его голос был спокойным:
— Хорошо. Скажите мне, что нужно сделать.
Серые фигуры шагнули ближе. Их силуэты колыхнулись, будто стали частью тумана.
— Иди в разлом. Туда, где небо касается земли. Мы будем рядом. Мы покажем путь.
Каэль поднял голову.
Трещина на небе… дрожала. Словно чувствовала его взгляд.
— Иду, — сказал он.
И шагнул вперёд — туда, где ждал конец мира.
И его начало.