Жизнь без искусства для Луизы Буржуа была немыслима. Творчество художницы, словно живой организм, плавно перетекало из одной формы в другую и росло в масштабах: от графики в скульптуру, от скульптуры в инсталляцию и энвайронмент. Самыми выразительными и известными стали её трехмерные работы.
«Моя работа — это попытка понять, почему мир, в котором я росла, был таким небезопасным». LB.
Буржуа в течение 30 лет посещала психоаналитика; психоанализ был ее методом самопознания и внутренней опорой. Каждая творческая композиция здесь - откровенный монолог о боли и жизни с ней.
Louise Bourgeois, Cell (Choisy), 1990–1993
Внутри металлической клетки помещена мраморная модель дома, в котором Луиза провела свое детство. Здание стоит на массивном столе. Сверху над всем нависает гильотина.
«Я удерживаю обрывки ранних воспоминаний через знакомую архитектуру дома моего детства… Без этой рамки воспоминания повисают в пустоте». Из статьи The Guardian (2007).
Образ «клетки» для Буржуа многозначен. Его можно воспринимать, как физическую изолирующую конструкцию и как архитектурную биологическую единицу. Дом - это воспоминания о самом уязвимом, нежном детском периоде. Отношения в семье маленькой Луизы никогда не были здоровыми: постоянные конфликты, измены отца, атмосфера эмоциональной нестабильности. Всепоглощающее чувство опасности возвышалось над ней острым лезвием, угрожающим вот-вот обрушиться. С одной стороны, дом изолирован ограждением от реального мира, который в своей непредсказуемости кажется еще более враждебным, чем гильотина. С другой же, теперь у Луизы, как у создательницы, есть «ключи» от клетки, она может погружаться в прошлое, когда и насколько захочет; дверь, решетка и мрамор подчинены ей.
В коллекции художницы есть серия из 60 разных клеток, исследующих разные грани восприятия замкнутого пространства.
Louise Bourgeois, Maman, 1999
Огромная бронзовая скульптура паучихи: тельце висит над землей на восьми тонких стальных ногах; под ним располагается сумка с мраморными яйцами.
«Пауки — это ода моей матери. Она была моей лучшей подругой. Как паук, моя мать была ткачихой… И как пауки, она была очень умной. Пауки — дружелюбные существа, которые поедают комаров… они полезные и защищающие, как и моя мать». LB.
Паучиха символизирует материнство. Луиза много времени проводила с мамой в мастерской реставрации гобеленов. Смерть матери стала для Луизы тяжёлым потрясением: исчез единственный человек, рядом с которым она могла чувствовать себя услышанной и защищённой от постоянного напряжения внутри семьи. Их союз строился не только на теплых чувствах, но и зависимости; мать давала ей ощущение безопасности, но и сама все больше нуждалась в поддержке Луизы - профессиональной, физической, когда болела, и моральной, когда отец унижал их.
Грандиозность скульптуры может испугать. Паучиха также грандиозна и в своей архетипической сути: это образ сильной женской фигуры, способной воспроизводить потомство и претерпевать множество трудностей, чтобы выхаживать его. Материнский архетип складывается из противоположностей - силы и уязвимости, заботы и агрессии, созидания и хищничества. Этот контраст выражен и внешне - лапки паучихи выглядят довольно хрупкими, несмотря на то, какое сопротивление при нападении или защите они могут дать.
В контексте своей личной мифологии Буржуа материализовала психоаналитический тип Женщины-Матери, который зритель интуитивно узнает, обращаясь к глубинным воспоминаниям детства.
Louise Bourgeois, Destruction of the Father, 1974
Инсталляция представляет собой замкнутое пространство, подсвеченное красноватым светом. В центре - стол, покрытый биоформными сгустками из латекса, гипса, ткани и дерева. На потолке и полу выступают пузыревидные наросты. Задник образован шатровой тканевой конструкцией.
«За обеденным столом, когда я была совсем маленькой, я слышала перебранки — отец что-то говорил, мать пыталась защищаться. Чтобы убежать от этой ссоры, я начинала мять мягкий хлеб пальцами. Из французского хлебного теста — иногда оно ещё было тёплым — я делала маленькие фигурки». LB.
В детстве Буржуа ощущала себя скованной отцовским контролем. Его эмоциональная холодность, требовательность и двойные стандарты всякий раз сводили на нет попытку сблизиться. Она боялась проявлять свои чувства, выражать несогласие, отчего сильнее замыкалась в себе. Нередко Луизе приходилось слышать, как отец жалеет, что вместо мальчика у него родилась девочка. Одновременно с этим на глазах у всей семьи он строил роман с гувернанткой, которая жила в их доме. Когда мать Луизы умерла, отец открыто злорадствовал над ослабленной горем дочерью. Гнев долго не находил выхода внутри нее, но память продолжала работать.
«Мне нужны мои воспоминания. Они — мои свидетельства жизни». LB.
Спустя десятилетия Буржуа смогла возвыситься над отцовской фигурой. В своей знаменитой инсталляции «Разрушение отца» она преобразовала накопленную немую ярость в радикальный художественный жест. Глубокий кроваво-красный свет погружает зрителя в пространство, напоминающее пещеру или утробу — интимное и угрожающее одновременно. Выпуклые формы похожи на нарывы на теле и куски плоти. Они заполняют собой стол, превращая последний в ритуальный алтарь. Центральным мотивом становится символический каннибализм: по замыслу Буржуа, мать и дети расчленяют отца, а затем поедают его останки. Парадокс в том, что через акт уничтожения она стремится к интеграции - «усваивая» фигуру отца, как когда-то в детстве заедала боль мягкими «скульптурами» из хлеба за обеденным столом. Эта работа, созданная Буржуа в 63 года, воплощает психоаналитический механизм сублимации: разрушительный импульс перерастает в искусство, а личная травма подчиняется ее творческой власти.
Произведения Луизы Буржуа — не просто объекты, но тела воспоминаний: дом, заключённый в клетку, паучиха, оберегающая потомство, и отец, символически поверженный и усвоенный. Ее страх превращается в опору, а боль — в материал для созидания. Она уверена: память — не враг, а нить, удерживающая жизнь от распада.
«Искусство — это гарантия здравомыслия». LB.
автор: Лилик