Источник: https://rkuban.ru
Автор: Андрей Рудалёв
«Привет! Ты надолго в Вологде? Сегодня к вечеру приеду. Неплохо бы посидеть с кофейком или если с сыном, то прогуляться», - знакомый написал в личном сообщении.
В Вологду приехал с семьей накануне. На следующий день должны двинуть дальше по маршруту дорог. Вернее, одной: М-8. Когда заселились в гостиницу, разместил несколько вологодских фотографий с расчетом, что кто-то откликнется на тот самый кофеёк. Но этого сообщения не ожидал. Хотя…
Вспомнил, что в предыдущий раз посещения города знакомый также отреагировал на размещенные фотки местных достопримечательностей, но тогда те пределы уже покинул. Сейчас второй раз пишет-предлагает, надо попытаться пересечься, а то неуважение какой-то будет. Но как? На целый день уедем семьей в Кириллов, Ферапонтово, где пятнадцать лет не был. Когда вернемся… но лучше не загадывать. Как получится.
Написавший – достаточно известный предприниматель из моего родного города. Старше меня на шесть лет. Знакомство шапочное, но уважительное. Знал, что бизнес, который он развивал еще с конца девяностых, не только в России, но и в одной европейской стране. Знал, что у него военное прошлое, но без подробностей.
Тезка постоянно оставлял довольно ехидные комментарии под моими патриотическими постами. Старался не обращать на них внимания, хотя и некоторые серьезно уязвляли. Давали импульс написать в ответ что-то обидное, злое, но порыв останавливал, и эмоция проходила. Человека не вычеркивал. Разрывать с людьми проще простого. Никогда не старался быть инициатором подобного, чтобы не умножать человеческую рознь. Впрочем, он и не переходил грань, в хамство не скатывался, а взгляды, взгляды… За них бы не судить, не осуждать, а понять источник, условия, сформировавшие соответствующую оптику.
Встретиться получилось. Вечером пили кофе, заедали вкусным тортом. Оказалось, что он только приехал из Твери и весь день был в дороге. Ездил на встречу однокурсников, с которыми вместе прошел суворовское училище.
Знакомый много говорил, я слушал. Глаза его искрились огнем и радушием. Наверное, хотелось и прихвастнуть, рассказать о своих успехах, достижениях. Долго и обстоятельно излагал о своем абсолютно новом бизнес-проекте, вырисовывая целую детективную историю. Ему было все интересно. А у меня затухали глаза. Недавно пройденный 50-летний рубеж окончательно раздавил и раскрыл личную несостоятельность. Хотя дело тут вовсе не в цифре. Вот мне и хотелось понять его страсть к жизни, которой у меня практически и не осталось, а только одно недоумение: зачем она?
Разделяющую нас тему практически и не затрагивали. Только вскользь. Запомнилась его фраза: «Дедушке повоевать захотелось». На все происходящее он смотрел с других позиций, совершенно отличных от моих. Не за врага, но и не за нас. У него - третий путь. Возможно, происходящее воспринимал за помеху, которая мешала наслаждаться жизнью.
Было видно, что у него существовала четкая логика, которую не сбить моими вопросами, моими утверждениями. Я не дискутировал. Пытался понять его, но не принять, конечно же. Он был обаятелен, улыбчив. Спорить не хотелось, мы ведь о человеческом. Да и какой смысл в споре? Поругать, расстаться врагами? Чтобы после уже быть во всеоружии и смотреть взглядом, близким к ненависти, на любого оппонента?
В первый год СВО хорошо общались с литератором, он на десяток лет старше, но, несмотря на кардинальное различие во взглядах и напряженность ситуации, ни разу не поругались. Душевно общались. Были его попытки спровоцировать спор. Бросались эмоциональные фразы: «Почему ваш Путин не остановит войну?!» Но я не поддавался, не порывался вразумить, объяснить, раскрыть глаза. Странно это было бы и наивно. Да, и не верил во всемогущество правителей. Всегда думалось, что их талант заключается в умении слышать голос и волю истории, быть подключенным к ней. Как-то у Вадима Кожинова вычитал схожее определение таланта Сталина. В происходящем как раз и видел четкую волю истории. Как мне нужно было тогда изменить фразу об остановке войны? Отрекись Россия от себя, уничтожься, забудь свою историю?..
Нет, нет, вовсе не считаю, что Россия и война – одно, и что она всегда взыскует войны, видя в ней единственный смысл существования. Кажется, подобное всегда утверждает признанный в РФ иноагентом Быков. Что ему остается…
Здесь же долгий процесс, который вовсе не был волей правителя, скорее, развивался против его желания. Мы все не хотели подобного, но некоторые многим ранее уже видели, к чему все ведет и приведет. За несколько десятков лет до событий знали и предчувствовали. С самого распада Союза и парада незалежностей, когда большая страна пошла осколками. Тогда все пугали новой гражданской войной, облегченно вздохнули, что не произошло, а она все рвалась и рвалась наружу, проявлялась в разных своих ипостасях.
С тем литератором общались хорошо, помогал собирать материал для его новой книги. Позже это общение часто ставил в пример. Думалось, что можно преодолеть многие разногласия и остаться лишь на человеческом уровне общения, четко понимая о нашем принципиальном различии. Понятно, что наивно, но хотелось хранить эту наивность. Мир – это наши представления о нем.
Для того литератора девяностые – лучшее время жизни, пик карьеры, объездил весь мир. Говорил он о тех годах с умилением. Я пытался рассказать, что тогда происходило в нашем маленьком городе, как время растаптывало простых людей. Он же воспринимал это за страшные сказки, было видно, что гнал от себя информацию, которая бы не соответствовала его представлению.
Может я и сам такой, но вполне допускаю, что кому-то в то время было и хорошо. Молодость, в конце концов. Время надежд вперемежку с безнадегой. Кто-то праздновал, торжествовал, а у других все рушилось. У подавляющего большинства рушилось, камня на камне не оставалось. От них будто бы старались избавиться поскорей, воспринимали главным тормозом на пути к светлому будущему. И когда говорят о репрессиях 30-х годов, всегда параллельно думаю и о времени девяностых: о массовых социальных репрессиях. Понятно, что затронули они далеко не всех и у кого-то может быть другое мнение о том времени. Впрочем, достаточно было выйти на улицу, чтобы все ощутить, а имеющему уши и глаза увидеть, услышать. Людям же говорили, что это советская власть за семьдесят лет наугаранила и уничтожила все, довела до ручки. Ее и вините, а также себя, что стали такими послушными и верили ей. Теперь же якобы надо начинать все с чистого листа, шоково. Надо закрыть страницу истории и вспоминать о перевернутой, как о страшном сне. Нынешние же перегибы – фантомное продолжение уходящего.
Но тогда в уже далеком мае первого года СВО мы просто общались. Душевно. Сложившиеся взрослые люди со своими представлениями на мир, пусть и диаметрально противоположными. Поэтому и мне показалась, что рознь можно остановить. Вот так на человеческом уровне. Сейчас уже давно ему не писал. Хочу сохранить те ощущения. Не знаю, что он думает обо мне. Вполне вероятно воспринимает за подельника происходящего. Поэтому пока оставлю в памяти и зафиксирую тот май.
Схоже и на того вологодского знакомого смотрел, пытался ухватить человеческое и остаться в этом измерении.
Может все дело в его бизнесе или в уголовном деле, заведенном однажды за мошенничество. Человек ведь должен был объяснить и оправдать свои поведенческие особенности, подведшие под уголовку, как и претензии к нему.
Единственное, что оставалось загадкой: как возможно, что суворовец не разделяет, не поддерживает. Вроде должен быть государевым человеком, понимать и чувствовать пульс страны. Но, может быть, тоже все дело лишь в моих представлениях, в стереотипах. Кто знает, возможно, вовсе не суворовское училище, не горячие точки сформировало его жизненную оптику. Тогда ведь все разваливалось вокруг. Кто знает, вдруг осколок того зеркала развала попал в его сердце и образовал там дыру.
Все-таки это было особое время, особые годы. Называли их даже «святыми», но это было и время-перевертыш, время подлога, обманки. Впрочем, с временем, с историей так не стоит поступать. Нельзя его вымарывать, безапелляционно судить, навешивать ярлыки. Надо понять, раскрыть его логику. Иначе ответит так в свою защиту, что мало не покажется.
***
«Как он внутренне объясняет себе Лимонова?» – написал мне друг. Он отреагировал на мой пост о недавнем приятеле, с которым начинали в литературе, но который где-то с 2014 года стал даже не отдаляться, а откровенно разрывать отношения.
Я слушал его новый сборник прозы в аудиоверсии. Искал понимания происходящего, ждал интересные наблюдения, подходы. Но создалось ощущение, что та самая реальность, которая стала активно разворачиваться после рубежного 2014 года, стала абсолютно закрытой для него, неразличимой. Что он ее не видел, не понимал, не чувствовал, выдавая за нее лишь какой-то свой образ или что-то крайне поверхностное. Неприятно поразили и аналогии с немецкой историей 20 века в одном рассказе. Они показались крайне пошлыми. И дело даже не в пресловутом инакомыслии. Иная позиция, иная точка зрения, взгляд на мир не является каким-либо особым достоинством, это нормально. Плохо, когда инакомыслие опирается на глухоту и не готовность слышать, когда человек запирает себя и не допускает к себе близко ничего из того, что могло бы его поколебать.
Вот написал в той эмоциональной заметке по поводу сборника что-то резкое, и самому совестно стало. За предсказуемость, что вроде как месть такая автору за понесенные обиды. Предсказуемо, банально. Считал, что дружны – хвалил, разбежались и стал чихвостить. Хотя и начинал читать, вернее, слушать из иных убеждений. Хотел увидеть совершенно иные сигналы и вовсе не о расхождении, а об общем. Может даже рифмы со своим восприятием. Но нет, рассказы в сборнике, написанные давно: понятные, известные, в них казалось, что автор чувствует пульс жизни и подмечает что-то важное. А вот эта самая пульсирующая, пугающая современность и написанное о ней после февраля… все какое-то отстраненное и чужое. Вроде бы и автор прежний, и приемы, интонация, но все не то, не то. Или может просто мне хотелось бы чего-то другого. Но, конечно же, не текста с немецкими аналогиями. Видел ли он вообще сейчас людей, разговаривал с ними или лишь транслировал свое представление о них? Или замещал чем-то откровенно обывательским, как разговор мамочек на детской площадке. Не знает, а домысливает, будто не о реальности развертывающейся пишет, а о предании далеких веков, которое пытается реконструировать и навязать свое представление.
И, действительно, как объясняет Лимонова? Литератор раньше называл его в числе своих учителей, часто скандировал во время дружеских попоек: «Наше имя - Эдуард Лимонов!» Но как после 2014 года с этим именем, ведь тогда Эдуард Вениаминович проявил себя в качестве ястреба, каковым и был всю жизнь, поддержал свое государство. Оказалось, что и государство не то, чтобы прямо следует его заветам, но идет по пути, обозначенном, прочувствованном Лимоновым многим ранее.
Именно он в своем поэтическом сборнике, вышедшем в 2014 году, призывал свою страну: «Иди! Вмешайся! Озверей!». Именно он усиленно призывал историю, и она вернулась.
Назовем литератора Свечиным. Именно так он иногда именует своего автороподобного персонажа в рассказах. С того самого года он начал разрывать. Порвал, в первую очередь, с нашим общим другом, который будто бы стал для него если и не врагом, то абсолютно чуждым. Свечин объяснял это тем, что тот долгое время шифровался, но потом не стал и проявил свою истинную сущность. После упрекал, что тот зовет на войну и призывает войну, умножает кровь, людоедствует. То есть изменился, перестал быть тем, кем представлялся раньше, отошел от своих принципов.
У Свечина наш общий друг стал Трофимом Гущиным. Про него он заявляет, что теперь и на одном поле бы не присел. Но как с Лимоновым? Каких-то откровений на этот счет от первого лица не попадалось. Но раз вопрос задан, то и ответ должен найтись. В переписке как-то отшутился, а на другой день ответ пришел сам, через книгу. Так всегда бывает: если задаешь вопрос, то он приходит, нужно только уметь слушать и считывать.
В книге литератора, начало чтения которой, как раз и вызвало мой эмоциональный пост, оказался рассказ о поездке писательской делегации в Сербию. Это был все тот же 2014 год. В делегации, помимо автора, был Трофим Гущин и Анна, которая уже после начала СВО покинула Россию и осела в этой стране.
Появляется там и фамилия Лимонова. Автор упомянул о нем на одной встрече, похвалил его сборник о югославской войне «СМРТ». В последний день выпивал уже вдвоем с переводчиком, тот заметил, что тоже любил Лимонова, что переводил его. Переводчик рассказал, что его мама погибла от пули в Сараево, не могла оттуда уехать. Что после смотрел видео стреляющего с горы из автомата Лимонова. И это сплелось. Нет, конечно, переводчик-серб отдает себе отчет, что крайне мала вероятность, что это была пуля Лимонова, но ведь она была, а он стрелял. И теперь, когда слышит эту фамилию, то вздрагивает, как от смертельного выстрела.
Выслушав, литератор покивал головой. Вспомнилась и записалась эта история в 2022 году. Трофим, как пишет Свечин, за это время стрелял в сторону людей, Анна уехала. Еще один знакомый из писательского цеха в тот год отправился добровольцем, возможно, ему придется стрелять, хоть и сапер.
«А пуля, как известно, дура» – заключает литератор.
Лимонов ушел за два года до начала СВО и ему за нее вроде как не предъявишь. Не спускал на ней курок, хотя и совершенно точно известно, как бы воспринял.
Не предъявишь, только может передергивать от упоминания фамилии. Должно по высказанной логике передергивать, ведь и от него пуля летела, хотя и выпущенная достаточно давно.
Пуля – дура, но человек совершает осознанный выбор, отправляя ее в смертоносный путь. Отсюда и выбранная стратегия – не быть соучастником, ведь отправленная пуля рано или поздно найдет себе жертву. Даже выпущенная ради куража.
Если Трофим – враг, то как объяснить себе Лимонова, как выйти из ситуации? Учитель за ученика не отвечает или сейчас с вершины вниз не стрелял? Или попросту вздрагивать при упоминании, поежиться, стараться не упоминать, вычеркнуть или сосредоточиться на конструировании удобного образа? Пусть он лишь условно будет походить на реальный, но зато комфортный, через него можно объяснить себя или объясниться.
Собственно, так и сделал литератор в своей первой повести, где появляется образ Гущина. Приходит там к нему странствующий однопартиец и предъявляет, что влез в чужую историю, что душит и свою мечту, хоть и реализованную другими, что надо здесь проблемы решать, а не звать на смерть где-то там. Наверное, этот однопартиец не заметил в свое время ни акций в поддержку притесняемых ветеранов Великой войны в Прибалтике, ни резонансных в Крыму, который тогда еще был украинским. Наверное, из общей картины вычленял лишь только близкое и понятное ему, а относительно всего остального делал вид, что его не касается.
Непричастность, неучастие, непротивление… и дальше по воронке «не» в бессмысленное и пустоту, которая отражается прорехой и черной дырой в человеке.
Отсутствие позиции. Вот и литератор пишет, что она у него отсутствует, оттого и клюют с двух сторон, производя детонацию страстей.
Отсутствие позиции. Хорошо это или плохо? Может это осмотрительность, взвешенный и разумный взгляд, избегающий крайности. А они бушуют и кипят повсеместно, ведь сама тема крайне накалена. Поэтому и легко можно стать заложником эмоций: поддаться, а после уже плыть по их течению без возможности свернуть.
Или отсутствие позиции – это твоя личная хата и тебя ничего не касается, что за пределами ее. Раньше очень популярно было выражение «не парься». Оберет от проблем, фраза-паразит, все ее несли, а теперь, кажется, и не слышно.
Опять же разумность может заключаться в том, что человек не обладает всей полнотой информации, что в его арсенале только малая часть знаний о предмете, а из этого малого большая часть привнесенного из условного «телевизора» или Интернета.
Опять же и у стрелка – позиция, и он ее выбирает, прежде чем запустить свою пулю-дуру в жалящий полет. И принимая позицию, ты уже становишься соучастником. И какая разница, в чем особенности твоей позиции, ее отличия от другой, если итогом все равно становится смерть и уничтожение. Что, если даже стреляешь в пустоту, то где-то, а может быть и рядом, умиряет чья-то мать….
Впрочем, отсутствие позиции – это ведь тоже позиция, прикрытая кокетством.
Еще где-то, начиная с перестроечных лет Россию часто упрекали за, что у нее не развита срединная культура, а вместо этого – регулярные падения в крайности. Вот даже классики постоянно отождествляли середину с мещанством и обывательским. Мол, «ни то, ни сё». Отсюда и настоящий гуманизм тут не приживается, а демократия очень быстро принимает какие-то свои суверенные формы.
Вот и Свечин не хочет быть чьим-то соучастником, видит бреши в этических позициях той и другой стороны. Провоцирует их. А это очень просто, например, можно выписать первую официальную цифру потерь за неполную неделю СВО и наблюдать, как сражаются друг с другом в комментариях люди, у которых есть позиция или которые думают, что она у них есть. Вот тебе и дистиллированный гуманизм, и никакого людоедства, и поза нравственного превосходства. Зачем разделять с кем-либо ответственность, к кому-либо присоединяться? Можно просто смотреть и ждать, когда проплывет, если не труп врага, то история. Зачем рисковать, когда можно заключить подобие «пари Паскаля» с историей и быть не в накладе при любом развитии событий?
Все очень логично и четко. Верх гуманизма – отсутствие выбора или не сделанный выбор. Пропустить, воздержаться, потупить взгляд, сделать вид. Да, то самое «ни то, ни сё». Занимающий же позицию переступает эту черту. Гуманист – этакий крупье в казино, а оно, как известно, никогда не проигрывает.
Вот и патриотизм. Как там раньше из каждого утюга о нем вещали? Последнее прибежище негодяя? Но ведь так и выходит с точки зрения середины. Патриот выбирает позицию и за нее ответственен. А в нынешней ситуации это означает, что ответственен за всё.
От него передергивает.
Так уж получилось, что включил видеоролик с передачей, где обсуждалось положение дел в отечественной культуре. Повторялись много раз слышанные речи, что в театре или в кино, если ты поддерживаешь свою страну, то с тобой не общаются, тебе не дают роли. Но ведь можно предположить, что происходит это не в силу того, будто в театре и кинематографе все поголовно – пресловутая «пятая колонна», что вокруг засевшие враги. Но так манифестируется совершенно определенная позиция третьего пути, то есть не участия, не вовлеченности, позиция выше и над. А на самом деле – в стороне, за углом и в безопасности. В своем подполье. Не исключено, что именно этот путь в недалеком времени станет моральным мерилом, когда закончится схватка, остынут эмоции, улягутся страсти и останется лишь боль. От потерь, разрушений, от смертей. И кто будет спрашивать за них? Кто будет конвертировать боль в мораль? Та самая срединная территория неучастия. Она обязательно поднимет голову и возвысит голос.
Тогда и спросит. И загонит ниже плинтуса, и раздавит всей накопившейся морально-этической массой.
Третий путь – тоже позиция. В том числе и политическая.
***
После февраля друг, с которым общались четверть века, и многое вместе было пройдено, резко дистанцировался, стал уклоняться от личных встреч. Отвечал односложно на сообщения, всегда находились дела, чтобы не встречаться или писал, что в отъезде.
Где-то сразу после событий 14-го года был первый конфликт на почве разночтения происходящего, но тогда смог импульс разобщения погасить и старался «политические» темы в общении не поднимать. Хотя его всегда и подмывало, периодически прорывало на эмоциональные тирады и обвинения, но я умел игнорировать это.
И вот уже несколько лет общаемся лишь короткими и сухими сообщениями пару раз в год. Этого до сих пор не понимаю. Не могу объяснить логику разрыва, вернее, не принимаю ее.
Как и не понимал разлада между Свечиным и Гущиным. Надеялся, хотел так думать, что временное. Хотя, если разобраться, что мне с того. Все в разных городах, у каждого свой круг и уровень общения. Пересекался с тем или другим в лучшем случае раз в год, а вместе, так и вообще по пальцам можно пересчитать. Что мне с того? Хотя, что-то было. Наверное, это можно было объяснить крайне болезненным отношением к человеческому разладу. Даже сейчас, когда это стало вроде как обыденным делом. Люди ищут повод и находят, а теперь и искать не надо, все на поверхности. Становись в позу, заявляй свою позицию и обличай другую.
Хотя помню время, когда утверждали, что нельзя ставить идеи, идеологию превыше всего, а самое главное – человеческая личность. В продолжение этой линии и поставили под сомнение любую человеческую общность, мол, все это блеф и ветхий миф. Шла массированная пропаганда индивидуализма с лозунгом-императивом брать от жизни все.
Разлад между ними тоже начался после 2014 года. Как понимаю, инициатором стал Свечин. Он и закрепил этот разрыв в ряде своих произведений. Возможно, в том числе и для того, чтобы обнулить все мосты, сформулировать железобетонную формулировку, от которой ни шагу назад.
Этически Свечин это оправдывал тем, что до поры Гущин умело шифровался, а потом раскрыл свою внутреннюю суть.
Впрочем, не он один схожим образом рассуждает. Многие оппоненты стали говорить, что после 2014 года Гущин закончился как литератор. Многие – это те, кто категорически не принимает его взгляды, которые начали объективироваться в реальности. Через пару лет, когда стало известно, что он создал на Донбассе воинское подразделение, в его адрес посыпались многочисленные проклятия, доходящие до шампанских истерик. Так происходил слом шаблона, а вместе с этим и восприятия литературы, как какой-то безделицы и необязательной формы заполнения досуга.
Свечин также заметно меньше стал высказываться о творчестве Гущина, но с завидным постоянством помещал его образ на страницы своих произведений. То обличая, то дискутируя, будто пытаясь самому себе доказать их антагонистичность. Было видно, что пристально следит за его путем, внимательно отслеживает творчество.
Этот конфликт для меня долгое время был не понятен. Воспринимал его каким-то искусственным. Каким-то ритуально-типическим проявлением страстей в литературном мире, когда один литератор становится в позу и заявляет, что другому больше руки не подаст. И не совсем понятно, был ли сам конфликт, был ли смысл в конфликте, или он доводился до разрыва, потому что воспринимался положенным, чем-то принятым. Мол, литература - дело одиночек, поэтому если и возникают какие-то связи, то лучше их пропалывать, чтобы не мешали творческой объективности.
Вот и в комментариях под постом об уже нашем врозь, Свечин кому-то объяснял, апеллируя к традиции, что так сложилось и складывалось у многих и регулярно. И привел пример взаимоотношений критика Владимира Бондаренко и писателя Владимира Маканина, которые также начинали вместе, а после врозь.
Аналогии… они нужны людям, ими они и обставляются, что защитными латами. Иногда кажется, что история только для того и нужна, чтобы можно было объяснить на ее материале тот или иной свой поступок.
Как-то долгие часы ехали на машине с сотрудником колонии, много разговаривали о нравах и о прочем в неведомом для меня мире. Так вот часто он, говоря о зеках, объясняя какие-то их поведенческие особенности, отмечал, будто те думают, что так положено. Пьют чифир – гадость, давятся, никому не нравится, но все полагают, что так положено, поэтому и исполняют ритуал. И так далее и обо всем прочем антураже.
В свое время, останавливаясь в столице у Свечина, спрашивал у него о причинах расхождения с Гущиным. Свечин отрицал политическую подоплеку, говорил, что тоже принял Крым и за свою страну. Но главная претензия состоит в том, что Гущин зовет на смерть, и молодые пойдут. Все эти рассуждения он и оформил в той самой повести, где появляется образ однопартийца Гущина, который и озвучивает весь набор претензий. Что будто бы забыл про Россию и закрывает глаза на тутошние проблемы. Напоминал о мечтах изменить и благоустроить здесь все, в том числе путем революции, но вот будто бы она произошла в соседней стране, и тут же ринулся ее душить. Что посылает на смерть.
Ему бы подискутировать с доброжелателями, которые с истовой убежденностью утверждают, что на самом деле ни на каких опасных участках не был, все перед объективами, а в свободное от камер время релаксировал по кабакам. На сотый раз люди прокручивают одно и тоже, убеждают себя, а после сами в это верят, что шифруется и рисуется. Сколько образов одного и того же человека создали и носятся с ними. А для чего? Для правды, для изобличения ложного или в силу того, что уже не в состоянии человека воспринимать, поэтому и выставляют ему свою планку, под которую и подгоняют?
Через несколько лет были на совместном выступлении в большом сибирском городе. Свечин держался с Гущиным отстраненно, после выступления даже шарахнулся, когда кто-то из слушателей по ошибке подошел с книгой Гущина подписать. Правда, затем в гримерке блеснуло что-то вроде надежды. Были какие-то взаимные фразы, сдержанное, но подобие разговора.
Сам замечал, что Свечин все больше и от меня отстраняется, но гнал эти мысли, ведь всегда разделял человеческое и взгляды. Отсюда и проблемы, например в журналистике, где мог яростно махать шашкой, обличая грехи и пороки, но встречаясь, разговаривая с человеком, всегда старался понять его, если не расположиться, то уяснить его логику. Не оправдывал, конечно, но жалость возникала. А про себя зачастую повторял: человек – слаб, а в слабости подл. Обстоятельства, инерция, запутался, какие-то реалии, окружение, обстановка, которая сформировала ту или иную оптику. Соблазны опять же….
После февраля уже чувствовал откровенное напряжение. Мне надо было проговорить на десять раз, сформулировать свое отношение, в том числе вслух и публично, ведь тоже был шокирован всем происходящим. Но в тоже время было ощущение, что вновь обретаю свою страну, что она вернулась, что у нее есть шанс измениться в лучшую сторону. Поэтому и частил в соцсетях, в статьях и заметках. Свечин что-то изредка комментировал. Помню один его коммент-призыв, чтобы я успокоился, угомонился, замолчал.
Уже через год увидел в программе книжного фестиваля, который проводится в городе, где живу, фамилию Свечина. Долго думал, как быть. Представлял себе картины: вот увижу, брошусь с объятиями, а тот развернется, руки не подаст и сделает вид, что в первый раз видит. Что делать в таких случаях – до сих пор не знаю. Вот и написал: сможем ли пообщаться, на что получил односложное: «лучше не надо». Прояснил…
Вот так знаешь человека лет двадцать, считаешь за друга или внушаешь себе это. А потом «лучше не надо». Почему? Воспринимает меня людоедом, подонком, негодяем? Противно от того, что и я поднес свою вязанку хвороста в совершаемое? Но это ведь надо быть на сто процентов убежденным в своей правоте, иметь позицию, отстаивать ее, ради нее идти на все. Или я чего-то не понимаю? Надо быть уверенным, что сам занял наиболее оптимальную позицию, уже сейчас дающую моральное право. Ну да: смерть – это плохо, война – это плохо, но что хорошо? Забиться в свою личную нору и смотреть на все отстраненным взглядом? Вопросы, как говорил классик, которые леденят душу, мрачат сердце…
Мелочь, конечно. Скорее всего, все это сам себе внушил, многие так и живут в своем внушенном мире. Скорее всего, Свечин никогда и не воспринимал меня всерьез. Так какая-то тень, некий человек фона, который то возникает, то исчезает. Надоедливый и назойливый. Но тут о другом: когда Трофим чуть не погиб, когда на него было покушение, то представил эту ситуацию в связи со Свечиным. И стало жутко.
Накануне покушения у него был короткий пост в соцсети, мол, в России стали судить за художественные тексты, что «понеслось». Тогда было резонансное дело драматурга и театрального режиссера, которых осудили за оправдание терроризма. Странно осудили, едва ли это нужно было. Культурная общественность всколыхнулась, как всколыхнулась и несколькими годами ранее, когда в России осудили украинского террориста, назвавшегося драматургом.
Был под записью и комментарий Свечина, дескать, никогда он не ощущал себя угнетаемым, что пишет и публикует все что хочет. И только Гущин и прочие, да примкнувшие твердят, что живут в оккупированной стране, где им не дают говорить и так далее.
В день покушения Свечин с посылом на обличение перепостил уже мой пост на тему процесса драматургов. Его комментировали, убедительно писали, что критик совсем ку-ку и за него стыдно. Тогда не выдержал и настукал комментарий, обращаясь к Свечину, что по истории с драматургами, детали которой мало кто знает, у него подряд две записи, а по поводу покушения ни одной, но ведь человека лично и долго знал, дружили.
Потом Свечин писал в комментариях, что после известия о покушении у него была печаль, ушел в воспоминания, снова пробежался по рассказам Трофима.
Чуть ниже отмечал, что идет война, к ней Гущин все годы и призывал. Мол, за что боролся…, но может произошедшее его изменит. Давал-таки шанс.
«У войны нет линии фронта. Война везде», – добавлял комментарием Свечин.
Война везде… Красиво звучит эта формула, не исключено, что продумывалась, а не сходу была настукана на клавиатуре. Да и про линию фронта хоть цитируй, хоть в крылатые высказывания помещай. Так, видимо, и в человеческих отношениях эта война проявляется, если она везде. И разрыв – тоже форма боевых действий, которые ведет. Или нет?
Если добавить еще, что война – всегда, то можно претендовать на оригинальность.
Мне же через некоторое время после покушения подумалось, что если бы оно удалось, то остаться с Гущиным... Не настоящим, а выдуманным собой же, оттого и подменным, обманным. Каким ты его рисуешь для объяснения чего-то своего. Каково это? Как представляю – мороз по коже. Но, видимо, там были бы все те же комментарии и про войну везде и то, что Гущин ее призывал и вот накликал на свою голову.
«Сама жизнь делает человека слабым. Компромиссы, общепринятые ценности, ограничения...», - писал как-то в своем давнем рассказе Свечин. Там объяснял, что хочет найти настоящего героя, а все или притворяются или зверствуют, шагая по людям. Поскреби героя, а там такое… потому и пишет о слабых. Потому и разочарования никакого не будет, потому как не обольщаешься и изначально ставишь соответствующую планку. Он если и попытается подпрыгнуть, то обязательно головой об нее шибанется, после будет помнить свой уровень.
А еще подумалось: нет ли во всем этом предательства или прилога предательства? В этом отсутствии веры в человека, в поступки, в чувства, в какие-либо ценности, наконец. Что есть только слабость и ничего с ней не поделать, а если что-то и кажется иное, то это лишь имитация, что так человек рисуется или щеголяет на публику до поры.
Человек слаб, а в слабости подл. Обстоятельства опять же. И ничего с этим не поделаешь. Такое ведь для многого развязывает руки. Если нет у тебя позиции (да и зачем она, если все вокруг слабые), то не факт, что это отсутствие является свидетельством того, что ты ни через кого не перешагиваешь. Может и наоборот. Кто знает, вдруг это и есть образ дыры и сквозняка внутри.
«Мне нравилось, как он смеётся», - написал товарищ, и я с ним согласился. Что-что, а улыбаться Свечин умел. Этим он запоминался. А все остальное… так, видимо, есть у него свой резон, своя мотивировка поступков, своя оптика опять же. Не пытаться же с пеной у рта переубедить в чем-то взрослого, состоявшегося в жизни человека, который книги пишет, людей изучает, видит их. Наивно и глупо пытаться.
Просто другой. А может и чужой. Он сам в своих текстах представлял себя чужим, оно и приклеилось.
Но пусть будет улыбка, пусть она и останется. Вот тот товарищ, с которым общался в Вологде за чашкой кофе, тоже отлично улыбался. И улыбка такая воодушевляющая была, пусть и с некоторой хитрецой, но полная жизненных сил. И у литератора, с которым отлично провел несколько дней в первый год СВО, была чудесная и проступала сквозь усы искренней душевностью. Я улыбаюсь дураком, не удаются они мне. Улыбки.
***
С Романом Сенчиным и Захаром Прилепиным мы познакомились в начале нулевых на форумах молодых писателей в подмосковных Липках. Тогда планировалось готовить либеральные литературные кадры для новой России. Но что-то пошло не так.
Уже очень скоро и возникло ощущение свежей общности, преодолевавшей общее уныние и апатию, вызванную шоковыми временами. Этакого «братства кольца». Некоего подобия «союзников» из романа «Санькя», только на литературном поприще. Общность разных собиралась, несла свое послание о человеке и реальной современной России, ее проблемах. Она болела ей. Но дальше пошли… позиции и расходящиеся пути. Человеческое, слишком человеческое.
Потом написал книгу о четырех литераторах своего поколения, пытаясь преодолеть личный страх перед большим материалом и зафиксировать эту общность. Не совсем получилось. Уже тогда она шла трещиной, но я ее не замечал или старался не замечать, не хотел быть ее фиксатором. До сих пор не считаю это естественным и логичным процессом. Болячка какая-то.
25.11.2025
