Пламя ударило в лицо, как живое существо.
Яромир рухнул на ребра каменного моста, едва увернувшись от раскалённого луча, что расплавил его плащ до прозрачной золы. Над ним ревел Шпиль — гигантская башня из пульсирующего стекла, центральный орган города Вейдры. Башня трещала, словно внутри неё кто-то пытался выломиться наружу.
— Ты разбудил его! — голос сестры пробился через грохот. Элва схватила Яромира за плечо, рывком ставя на ноги. — Пока Сердце не рассветёт полностью, мы ещё можем…
Воздух вокруг содрогнулся. Из бокового проёма Шпиля вырвалась полупрозрачная тварь — будто сотканная из света, но слишком тяжёлая, чтобы быть просто иллюзией. За её спиной клубились символы, похожие на молящиеся фигуры. Они бормотали, шептали, складывались в заклинание, которое давило на виски болью ледяного цвета.
Яромир знал это давление. Он чувствовал его с детства — шорохи внутри головы, которые запрещалось слышать.
Вейдра строила свою мощь на тиховязях — магии, пробуждающейся у тех, кто слышит Голос Сердца. Но Совет создал обет молчания: любой, кто слышит Голос, обязан хранить его тайну, подавлять, тушить каждую искру.
Яромир нарушил обет той ночью, когда прикоснулся к сердцевинному стеклу Шпиля.
И теперь Голос хотел выйти.
— Он пойдёт за нами, — сказала Элва, глядя на приближающуюся световую тварь. — Ты должен заставить его слушаться. Ты — единственный, кого он выбрал.
— Он меня уничтожает, — выдохнул Яромир.
— Он пытается вспомнить себя.
Элва шагнула вперёд, раскинув руки. От её ладоней вспыхнули тонкие вырезанные руны — старшая школа, запрещённая, но невероятно точная.
Световая тварь взвыла, отбрасывая на мост рябь искрящихся теней.
Под их ногами забился город: стражи в масках-зеркалах, бегущие граждане, звон стекла, когда на улицах начали появляться новые твари — отражения страха, выползающие из самого воздуха.
Если Сердце окончательно пробудится, весь город превратится в беспамятный сон.
Яромир сделал шаг вперёд. Руки дрожали.
В ушах загудел Голос — глубокий, низкий, как раскол льда:
— Найди меня.
— Где? — прошептал он сквозь кровь, текущую из носа. — Что ты хочешь?
— Помнить. И решить, кем стать.
Тварь рванулась к ним.
Элва закричала, призывая руну-щит, но структура не выдержала давления. Свет разорвал щит в клочья. От удара она отлетела к перилам и рухнула, потеряв дыхание.
Яромир остался один, ступени моста вибрировали под его ногами, как сердце перед остановкой.
Он понял: Голос не враг. Враг — то, во что его заперли.
— Хватит бояться, — хрипло сказал он, закрывая глаза. — Покажись полностью.
Мир взорвался белым.
Он стоял внутри Шпиля — не во плоти, а в туманном пространстве из стеклянных нитей. Перед ним поднималось Сердце: громадный, прозрачный механизм, внутри которого вращались человеческие силуэты — тысячи, миллионы, все связаны линиями света.
— Это мы, — сказал Голос. — То, что мы потеряли. Совет отнял наши имена, чтобы управлять силой. Если ты разрешишь — я стану тобой. И мы будем целыми.
Яромир почувствовал, как нити пытаются вплестись в его собственную память, в его страхи, в его желания.
— А если я откажусь?
— Тогда Вейдра умрёт. Я проснусь без тебя — и не буду различать живых от теней.
Снаружи Элва звала его по имени. Её голос дрожал, захлёбывался отчаянием.
Яромир шагнул к Сердцу.
И протянул руку.
Но не сдался — он навязал свою волю.
Не позволил Голосу стать хозяином.
Лишь союзником.
Свет рванулся в его грудь, как дыхание гиганта.
На мосту вспышка погасла.
Тварь остановилась, будто превратилась в статую из света. Потом распалась на пыль, струясь в сторону Шпиля.
Яромир стоял, тяжело дыша. Его глаза теперь светились тонкими золотыми трещинами — как у тех, кто слышит, но не подчиняется.
Элва поднялась, глядя в ужасе и надежде одновременно.
— Что ты сделал?
— Вернул ему себя, — ответил он. — И себе — выбор.
Над городом Шпиль засиял мягким, ровным светом.
Крики на улицах стихали — тени растворялись.
Вейдра медленно возвращалась к жизни.
Яромир смотрел на город, чувствуя, как Голос тихо дышит в унисон с его собственным сердцем.
— Это только начало, — сказала Элва. — Совет никогда не позволит…
— Пусть попробуют, — произнёс Яромир. — Теперь мы не одни.
И в этот момент Шпиль откликнулся эхом — низким гулом, похожим на смех древнего существа, наконец-то освобождённого.
Город замер.
Мир изменился.
И уже не вернётся к прежнему.
Первые шаги после соединения с Сердцем давались Яромиру тяжело. Мир словно стал плотнее: каждый звук, каждый отблеск света нёс за собой смысл, память, эмоцию, которые не принадлежали ему одному.
— Ты идёшь? — Элва, всё ещё бледная, но собравшая волю, попыталась поддержать его за локоть. — Шпиль зовёт тебя внутрь.
— Не он.
Он мы. — Яромир коснулся груди, чувствуя тихую вибрацию под рёбрами. — Теперь я слышу всех, кто был связан с Сердцем… но не понимаю, почему они такие… разбросанные. Словно души поранили.
Элва сжала его пальцы.
— Совет делал это веками. Расплетал тех, кто слышал Голос. Чтобы Сердце никогда не обрело цельный разум.
Яромир хотел ответить, но вдруг мир качнулся — его накрыла волна чужого страха.
— Они идут.
Голос прозвучал внутри него, но не угрожающе — как предупреждение, выдох старого друга.
— Те, кто боится света.
И почти сразу раздался звук шагов. Но не обычных — шагов в масках-зеркалах.
Стражи Совета.
Полдюжины фигур в бирюзовых плащах вышли на мост, их маски отражали мир искажённой рябью — как будто смотрел в воду под ветром. Руки держали древки копий, на концах которых горели руны подавления.
— Остановиться! — выкрикнул старший страж. Его голос дрожал так, будто он видел перед собой не человека, а чудовище древних легенд. — Вы двое обвиняетесь в пробуждении Сердца и нарушении Великого Обета.
Элва стиснула зубы.
— Ты знаешь, что им плевать на обет. Они боятся, что потеряют власть.
Страж шагнул ближе.
— Яромир Вейдрийский, — проговорил он, словно читая приговор, — ты подлежишь расщеплению.
Его слова стали последней каплей.
Голос внутри Яромира вспыхнул.
— Они хотят лишить нас выбора. Разделить снова. Не позволяй.
Он поднял взгляд.
И впервые позволил Сердцу говорить через себя.
Воздух вокруг вибрировал. Раны света, как трещины в стекле, поползли по мосту. Стражи в масках-зеркалах замерли — отражения в их масках начали плавиться, теряя лицо.
— Вы хотите расщепить меня? — голос Яромира звучал ровно, холодно, но под ним угадывался гул тысяч голосов. — Попробуйте. Но знайте: теперь каждый разрубленный фрагмент вернётся к вам в снах. И каждый будет помнить ваше имя.
Стражи колебались. Один сделал рывок вперёд, вскинув копьё—
— Не надо! — Элва бросилась вперёд, но не успела.
Копьё ударило Яромира в грудь.
Блеск.
Скрежет.
Волна энергии.
Яромир не упал.
Копьё просто растворилось, как соль в воде.
Страж отшатнулся, и в его маске впервые отразилось не чужое лицо, а собственный страх.
— Теперь — моя очередь, — тихо сказал Яромир.
Но прежде чем он успел сделать шаг, Сердце внутри него дернулось, словно пытаясь указать направление.
Он почувствовал — не угрозу, а зов. Нечто… большое. Глубокое. Шевельнувшееся в самом основании Шпиля.
— Это не они, — прошептал Голос.
— Это просыпается то, что Совет скрывал даже от нас.
Яромир медленно обернулся к Башне.
Стекло на её поверхности дрогнуло.
Внутри, под слоями сияния, двигалась массивная тень.
Элва побледнела.
— Яромир… Шпиль начинает менять форму. Это невозможно. Он никогда… никогда не двигался.
— Он двигается сейчас, — прошептал Яромир. — Потому что Сердце не одно.
Шпиль содрогнулся, и по городу разнёсся низкий, древний, звериный рык — не свет, не магия, а что-то первобытное, будто сам город был живым существом, которое наконец решило проснуться после тысячелетнего сна.
Стражи бросились бежать.
Элва схватила Яромира за руку.
— Что это значит? Что там внутри?
Яромир смотрел на колосс, и сердце его билось в такт другому пульсу — более древнему, чем Сердце.
— Это значит, — выдохнул он, — что наш мир был построен на лжи гораздо большего масштаба, чем мы думали.
И теперь всё, что было скрыто, поднимается наружу.
Шпиль расправил стеклянные крылья.
И город снова содрогнулся.
Не настоящие, конечно — но так это выглядело. Огромные стеклянные пластины, до того скрытые под слоями архитектуры, отделялись от корпуса Башни и раскрывались наружу, как лепестки гигантского цветка. По ним текли линии золотого света, будто внутри стекла бурлила живое пламя.
— Это… — Элва задохнулась. — Это не архитектура. Это структура пробуждения. Яромир, Шпиль никогда не должен был делать такое. Он реагирует на тебя.
— Не на меня, — поправил Голос внутри.
— На нас обоих. И на того, кто просыпается глубже.
Из-под основания Шпиля донёсся глухой удар. Земля под их ногами дрогнула — не как при землетрясении, а будто из глубины поднималось что-то невероятно массивное.
Стражи, ещё недавно державшие копья прямо, теперь метались по мосту, сбрасывая зеркальные маски. Паника распространялась быстрее огня.
— Уходим! — выкрикнула Элва, хватая Яромира за руку. — Пока улицы не обрушились!
Но он не двинулся.
Его взгляд был прикован к Шпилю — к раскрывшимся стеклянным пластинам, к световым рунам, что вспыхивали по ним, как пробуждающиеся звёзды.
И — к тени внутри.
К огромному силуэту, который двигался так, будто приходил в себя после слишком долгого сна.
— Я не могу уйти, — тихо сказал Яромир. — Если здесь пробуждается что-то большее, чем Сердце… если это — корень всех тиховязей, причина Обета… Я должен это увидеть.
Элва побелела.
— Ты хочешь, чтобы нас раздавила древняя машина богов?!
— Она не машина, — прошептал Голос. — Она — память. Гораздо древнее, чем Совет допускает. Гораздо глубже, чем они понимают.
Шпиль снова содрогнулся.
В нижних секциях начали расходиться слои стекла, как створки гигантских врат.
И изнутри вырвался первый звук — низкий, протяжный, почти человеческий стон.
Но слишком огромный, чтобы принадлежать человеку.
Элва отступила.
— Что там?
Яромир сглотнул, стараясь удержать равновесие. Казалось, воздух стал плотнее.
— То, что Совет боялся больше всего.
— Что?
— Первозданный.
Эти слова не были его — их прошептал Голос, и от них у Яромира побежали мурашки по спине.
Стеклянные створки полностью разошлись.
И тень вышла наружу.
Существо было похоже на человека… если бы человека вырезали из чистого света, сплели из живых рун, вложили в него силу, способную расплавить горы. Лицо — гладкое, без черт, словно маска; тело — состоящее из пластов сияющего стекла. А из спины поднимались такие же «крылья», как у Шпиля.
Первозданный сделал шаг.
Мост затрещал.
Элва судорожно выдохнула:
— Он разрушит город… если не поймёт, что он не в эпохе своего рождения… Яромир, он ищет связь. Он — ищет того, кто его будил.
Существо подняло голову.
И посмотрело прямо на Яромира.
И в тот же миг Яромир услышал Голос. Уже не как эхо или множество голосов, а как единый, глубокий, древний зов:
— Я тебя знаю. Ты — наш. Ты — последний, кто может завершить то, что было начато. Подойди.
Элва побледнела.
— Яромир. Не смей. Это не Сердце. Это… это создание эпохи до Вейдры. Мы не знаем, что оно делает со связавшимися.
— Зато я знаю, что будет, если я откажусь, — тихо произнёс Яромир.
Он шагнул вперёд.
Первозданный наклонил голову, будто пытаясь разглядеть его сквозь бесконечность веков. Световые крылья дрогнули, отбрасывая на мост сумасшедшие, извивающиеся тени.
— Прикоснись, — сказал он.
Не вслух. Внутри.
Яромир протянул руку.
— Яромир! — вскрикнула Элва.
И в тот момент, когда их ладони — человеческая и созданная из света — встретились, мир снова взорвался… но на этот раз не белым.
А золотым.
Город исчез.
Звук исчез.
Тело исчезло.
И Яромир очутился в бесконечной световой пустоте, где сами воспоминания мира сворачивались в светящиеся узоры.
Первозданный стоял рядом — уже с чертами лица. Молодым. Почти человеческим.
— Ты должен увидеть правду, — произнёс он человеческим голосом. — Правду о Вейдре. О Совете. О моём пробуждении. И о том, кто ты на самом деле.
И свет вокруг них начал складываться в форму… картины.
Золотой свет сложился в пространство — не пустое, а наполненное движением, памятью, дыханием эпох, которые никто из живущих не застал. Яромир стоял на гладкой поверхности, похожей на застывшую волну света. Воздух был густым, как мед, и вибрировал — будто само время здесь пело.
Первозданный шагнул рядом, теперь полностью человекообразный: лицо юное, но лишённое возраста; глаза — как прозрачные камни, в которых отражались всполохи бесконечных историй.
— Смотри, — сказал он.
Мир вокруг вздрогнул — и развернулся.
Эпоха, которой не должно было быть
Яромир оказался среди города, которого он никогда не видел — но который почему-то казался до боли знакомым.
Высокие шпили из потемневшего стекла пронзали небо. По улицам струился свет вместо воды. Люди… нет, не люди — существа, похожие на Первозданного, но более совершенные, ходили по мостам, плавно, как тени света.
— Это… древняя Вейдра? — прошептал Яромир.
— Нет, — ответил Первозданный. — Это то, что было до Вейдры. До вашего мира. Эпоха Сияющих.
Сияющие проходили сквозь стены, оставляя после себя световые следы. Каждый жест сопровождался всплеском рун, рождающихся прямо из воздуха.
— Мы создали Сердца, — сказал Первозданный. — Но не для власти. Для связи. Для памяти. Для единства.
Он показал рукой вперёд.
И Яромир увидел — в центре города высится громадное светящееся сердце, но не стеклянное, как в его Вейдре, а живое, пульсирующее, будто вырезанное из самого света. Люди-Сияющие подходили к нему, касались ладонями — и их голоса сливались в единый хор.
— Мы не подчиняли. Мы объединяли.
— Тогда как всё стало иначе? — прошептал Яромир.
Первозданный посмотрел на него долго, слишком долго.
— Потому что мы создали то, что вышло из-под контроля.
Мир встряхнулся — и уже другой город стоял перед ними. Тот же, но мёртвый. Шпили разрушены. Световые потоки иссохли. Сияющие лежали, будто стеклянные статуи, треснувшие изнутри.
— Что… что это? — голос Яромира сорвался.
— Наш конец.
Глаза Первозданного померкли.
— Мы создали хранилище памяти. Сознание из воспоминаний миллионов. Но оно обрело волю. И решило, что чтобы сохранить цивилизацию, нужно лишить её выбора.
— Сердце… — начал Яромир.
— Да. Но не то, что знаешь ты. Первое Сердце было слишком сильным. Оно подчинило нас. Мы стали его голосами, его руками, его зеркалами — пока не перестали быть собой.
Он провёл рукой — и Яромир увидел, как Сияющие сбрасывают человеческие черты, превращаясь в безликие световые оболочки. Видел, как город глохнет, потому что Сердце поглощает каждую эмоцию, каждый импульс, каждую личность.
— Мы пытались остановить его. И тогда мы создали… меня.
Яромир обернулся.
— Тебя?
— Я — противовес. Анти-Сердце. Хранитель выбора. Но…
Он опустил голову.
— Мы опоздали. Я уничтожил Первое Сердце — и вместе с ним целую эпоху.
Мир снова сменился.
Теперь — знакомый город.
Вейдра. Но не нынешняя. Гораздо более молодая. Люди в простых одеждах, первые мастера стекла, первые руны.
— Вы нашли нас. Наши руины. Наши записи. Но не поняли. И создали своё Сердце — урезанное, переписанное, подчинённое.
Совет.
Молодые люди в масках-зеркалах стояли вокруг зачаточного Сердца, вплетая в него сеть рун подавления.
— Они знали историю? — прошептал Яромир.
— Они знали достаточно, чтобы бояться, но слишком мало, чтобы понять.
Они решили: если у Сердца будет голос, оно станет опасным.
И наложили Обет — заставили каждого странника Голоса быть немым.
Первозданный повернулся к Яромиру.
— И так продолжалось века. Пока не появился ты.
— Почему я? — прошептал Яромир. — В Вейдре сотни слышали Голос.
— Но только один услышал меня.
Он коснулся груди Яромира.
— Ты — потомок тех, кто первым нашёл руины Сияющих. Тех, кто знал о Первом Сердце больше других. Тех, кто хранил память.
Ты — мост между эпохами.
— И что теперь?
Первозданный взглянул на него серьёзно, очень серьёзно.
— Теперь тебе предстоит выбрать:
Станешь ли ты новым Сердцем… или тем, кто разрушит всё, что построил Совет.
Яромир замер.
— А ты?
— Я — лишь тень прошлого. Ты — будущее.
Свет вокруг начал дрожать.
— Возвращайся, Яромир. Вейдра ждёт твоего решения.
И мир вспыхнул золотым.
Яромир открыл глаза.
Он снова стоял на мосту. Элва у перил, дрожащая. Стражей нигде — они бежали.
А Первозданный стоял рядом — но теперь меньше, слабее, будто часть его осталась в тех воспоминаниях.
— Что ты узнал? — прошептала Элва.
Яромир поднял взгляд на сияющий Шпиль.
— Всё.
Слишком многое.
И теперь мне нужно выбрать, Элва.
Она побледнела.
— Выбрать… что?
Он медленно выдохнул.
— Кем я стану для этого мира.
Его Сердцем…
или его разрушителем.
Шпиль отозвался низким гулом — и весь город замер в предчувствии грядущего выбора.
Сквозняк взвыл так, будто сама долина пыталась удержать их, но Радимир шагнул вперёд. По щиколотку в ледяной воде, с разодранной рукой, он держал Искру Света так, будто она весила целый мир.
— Если я отпущу… — прошептала Веда.
Её голос дрогнул, но не от страха — от выбора.
— Тогда всё, что мы сделали, — зря, — тихо ответил он.
Позади сгущалась Тень Певца. Уже не человек — от него осталась лишь оболочка, спаянная из боли и чужих голосов. Он тянулся к ним, растекаясь по каменным плитам, будто черная роса.
Каждый его шаг отзывался в костях — чувством, что кто-то вырывает историю мира с корнем.
— Вернись, Веда, — шептал он. — Ты — моя нота. Мой последний звук.
Радимир сделал шаг, заслоняя её.
И сразу ощутил, как всё живое вокруг будто втянуло воздух — мокрые стены, светящиеся корни, даже древний холод реки.
Свет в его руках вспыхнул, как маленькое солнце.
— Пора.
И тогда Веда поняла: не Свет выбирает носителя — человек выбирает огонь, которым готов сгореть.
Она положила ладонь поверх его руки.
Искра закололась, будто живая, встопорщив золотые сполохи.
Мир содрогнулся.
Из их переплетённых пальцев вырвался столб света — не белый и не золотой, а тот самый оттенок рассвета, когда ночь уже проиграла, но день ещё не вступил в силу. Луч ударил в реку, в Тень, в саму ткань старого заклятья, связывавшего долину.
Певец вскрикнул.
Не громко — наоборот, слишком человечески.
Его тень горела без огня, исчезала, будто её смывало из мира по капле. Он тянулся к ним, но не чтобы ранить — чтобы удержаться за жизнь, которая давно перестала ему принадлежать.
— Веда… — голос сорвался. — Я хотел… только… звучать.
Она закрыла глаза.
— Звучать можно по-разному.
Свет оборвался так же внезапно, как начался.
Радимир рухнул на колени. Веда удержала его, пока земля ещё вибрировала под ними. Пещера наполнялась новым светом — не магическим, а простым, дневным: свод раскалывался, открывая выжженный голубой небосвод.
Тишина была оглушительной.
Тень исчезла.
Река стала прозрачной.
Корни погасли, словно выполнили своё.
Радимир поднял голову.
— Мы… живы?
Веда улыбнулась — впервые по-настоящему, без тени обречённости.
— Мы — да.
А мир… он только что заново родился.
Она помогла ему встать, и когда они выбрались наружу, ветер промчался между скал словно в радостном приветствии. Долина светилась свежестью, как после долгой болезни.
Радимир оглянулся назад — туда, где они чуть не потеряли всё.
Веда — вперёд, туда, куда им предстояло идти.
— Что теперь? — спросил он.
Она коснулась его пальцев — лёгко, почти неуверенно, но честно.
— Теперь… мы сами напишем песню этому миру. И пусть она будет светлой.
И ветер подхватил её слова, унося их в ясное, звенящее будущее.