Как я скоропостижно туда вступил. Бусинка 1
Жизненные эпизоды, словно бусинки нанизанные на ниточку жизни человека. Иногда я, словно верующий мусульманин свои чётки, перебираю эти камушки воспоминаний. Вот бусинки серо-розового цвета, это мои армейские воспоминания...
Ленинград.
Семидесятые годы.
Для большинства мужчин, время срочной службы в армии, стало самым ярчайшим и запоминающимся временем их жизни.
Я был молод и, возможно, природа даровала мне умение из каждой, даже мрачной и безнадёжной ситуации, с улыбкой, находить выход.
В армию я пошёл в 21 год. С того года, время службы в сухопутных войсках стало всего 2 года.
И вы меня спрашиваете почему, не как все нормальные люди в 18-19 лет? Так я вам сейчас коротко об этом расскажу:
В 19 лет, когда я закончил дневное отделение авиационного техникума, пацанов нашего курса, всех вместе, забрали в армию и отправили в сержантскую школу на Украину, в Крым. (Потом-то их раскидали по всей нашей Родине.)
Так вот, к тому времени я был уже женат и у меня родилась дочь. По этой причине я получил отсрочку от службы в армии на 3 года.
У нашей семьи был один знакомый-майор. Как-то, в разговоре с ним, я обмолвился, что мне бы лучше сейчас уйти в армию, чем потом, переростком, служить с юными пацанами. Но мне бы хотелось, чтобы моя служба проходила недалеко от Ленинграда. Чтобы я мог, хоть изредка, появляться дома и помогать жене растить дочь. Майор пообещал, что постарается всё узнать в военкомате.
Не позже, чем через месяц, наш знакомый сообщил, что следующая отправка группы призывников состоится в ближайшие дни и они поедут служить под Ленинград в ракетные войска.
Я сам пошёл в военкомат. (Добровольцем). Войдя в здание, я обратился к дежурному офицеру со словами:
- Здравствуйте! У меня отсрочка от призыва, но я очень хочу идти служить Родине. Капитан подозрительно посмотрел на меня и спросил:
- А ты медкомиссию прошёл? А психиатр тебя осматривал?
Ну, в общем, меня записали в армию.
До отправки, я имел ещё целых два дня в запасе.
Нужно было успеть за эти дни уволиться с работы. Я же ведь уже работал техником-конструктором в ужасно секретном конструкторском бюро. (Там же я и проходил дипломную практику.) Когда я подал начальнику отдела заявление об увольнении, тот страшно обрадовался. И весь народ нашего отдела страшно обрадовался. Ну, посудите сами. Я женился, все мне собирали деньги на свадьбу. Потом я окончил техникум и, по обычаю, заведённому в отделе, мне, как "сыну полка" - собирали деньги. Вскоре у меня родился ребёнок-собирали деньги на ребёнка. И теперь, если бы не такая моя срочность, пришлось бы собирать мне деньги ещё и на армию. В общем, как все решили, что я для работников отдела экономически не выгоден и меня рассчитали в один день.
Дома жена чуть поплакала и через 2 дня, а это был конец ноября, я, подстриженный наголо, одетый в старый, затёртый пиджак, в непойми какие брюки и, подобные же им, дырявенькие башмаки, вошёл в здание призывного пункта.
В ту, памятную, ночь ударил первый в том году настоящий мороз. А утром ещё и снег повалил.
Но, что-то я заболтался в своём предисловии к рассказу о днях проведённых на службе в советской нашей армии. Вы же ждёте от меня рассказа о суровых солдатских буднях со стрельбой, скачками на лошадях и всякой подобной фигнёй, которой кормили нас те, весёлые, наивные, но во многом патриотичные, фильмы о советской армии.
На призывном пункте, таких как я, оборванцев, одетых по-летнему, было немного. В основном, все ребята были одеты прилично и по погоде. И хотя я бодрился и не подавал виду, что совершенно околеваю от мороза в мокрых башмаках, жена в последний момент заставила меня надеть на шею её новый пуховый шарфик.
Нас, призывников, загнали в актовый зал и на сцене, с напутствием молодым бойцам, с занудными монотонными речами, выступали какие-то дядьки, зал гудел, не проявляя интереса к выступающим. Но тут на сцену вышла, очень хорошо беременная, девушка из райкома комсомола и бодрым голоском стала рассказыват, что она очень рада тому, что её муж уже целых полтора года защищает крайние рубежи нашей родины. Он служит в очень дальнем гарнизоне. Ну, в общем, смысл её слов сводился к одному - "Вы служите, мы вас подождём". И тут народ в зале, видя её, откровенно ползущий ей на нос живот, просто взорвался одобрительным хохотом и несмолкающими аплодисментами.
Потом нас разбили на группы. Старшим над одной из групп, назначили меня, как, наверно, местного ленинградца и старшего по возрасту.
Потом так, группой, в сопровождении двух сержантов, мы поехали на метро на Финляндский вокзал. Оттуда мы должны были на электричке, добираться до места нашей службы, посёлка Ваганово.
На вокзале, сопровождающие сержанты пошли в кафе, а нам было приказано, чтобы, когда подойдёт электричка, грузиться, а они подойдут ко времени отправления. Ну и я, во главе своей группы, уселся в подошедший поезд. Поезд тронулся. Сержантов нет. Я ощущал себя чуть ли не генералом. Но действительность оказалась суровей, и начать свою службу я мог бы и с гауптвахты. Проехав пару остановок, до меня дошло, что сели-то мы не в ту электричку и едем-то мы совсем не туда. Ну, в общем, нам повезло тем, что мы успели пересесть на поезд идущий к вокзалу и успеть там на нужную электричку, в которой, как тигры в клетке, метались наши сержанты, потерявшие в Ленинграде целый взвод призывников. Я бы, наверно, не обрадовался тогда так, увидя здесь родную тёщу, как я обрадовался им. И, предупреждая матерные слова, уже "свисающие" с губ наших сопровождающих, я, с укоризной и слезой в голосе, произношу:"Ну где же вас, товарищи сержанты носит? Мы, всем отделением, вас просто обыскались по всем электричкам. "Ребята, ошалевшие от такой моей наглости, просто онемели и, словно рыбы выброшенные на берег, стояли глотая воздух. В общем, первая наша самоволка прошла незамеченной.
Казарма первогодков. Бусинка 2
По прибытии в часть нам выдали обмундирование. Кого нужно было подстричь, подстригли. После бани повели в казарму. Огромнейшее помещение с рядами двухэтажных кроватей, поставленных так, что два ряда и пространство между ними, принадлежало одной роте, следующая секция, другой роте и т.д.
Наш сержант был парень – пофигист. Он нас не гонял. А вот сержант соседней роты, был просто изверг. Ему пообещали 2 недели отпуска, если он вымуштрует свою молодёжь. Когда наша рота уже спала в своих кроватях, на соломенных матрацах, он, по несколько раз за ночь, заставлял подниматься и одеваться своих солдат. Одеться или раздеться они должны были за время, пока горела одна спичка.
Первым моим откровением в армии, стало то, что я увидел, проходя мимо случайно распахнутой дверцы тумбочки нашего сержанта. А увидел я там много наших мелких вещей, которые мы сдали на хранение в каптёрку. Среди них был и пуховый платок, который моя жена одела мне на шею при прощании. Но, конечно, я никому об этом не сказал.
Начались солдатские будни. Муштра на плацу, уборка снега. В столовую нас водили строем, без шинелей. На столе стояли жирные алюминиевые миски. В кастрюлях-котелках, на столах, стояла еда. В столовой была холодина, поэтому еда, к моменту, когда мы усаживались за стол и звучала команда "приступить к приёму пищи", была холодной. Кстати, и тут мне повезло. При входе в здание столовой, нужно было проходить через длинный коридор, где вдоль стен стояли старослужащие солдаты. Они срывали с наших голов новые, выданные шапки, а взамен их, давали нам свои разношенные и вонючие. У меня же размер шапки был маленький и она никому из стариков не была впору. Вечером, в казарме, всех молодых солдат, кто не смог сохранить свои шапки, наказали нарядами вне очереди.
От всего этого холода, у меня ужасно разболелось горло. Но даже было негде достать горячего чая.
В таком темпе прошло 4 дня. И тут, к нам в казарму прибывает новая партия новобранцев. Нам, как уже "понюхавшим пороха", было приказано отдать наши, уже обжитые матрацы, новым ребятам, а самим набить полученные от старшины большие мешки, мёрзлой соломой из кучи, сваленной на улице, перед свинарником.
Следующую ночь мы спали на сырых, холодных матрацах.
Горло уже так болело, что я с трудом глотал. А тут ещё парень с соседней кровати, пожелтел. Его забрали в санчасть и нам сказали, что его переправят в ленинградский госпиталь.
Мы опять на плацу. Маршируем. Я понимаю, что для меня появился шанс. Я в детстве переболел желтухой и хотя после излечения не было последствий, белки глаз имели незначительную желтинку. Я обратился к сержанту, сообщив, что мне плохо и, что у меня, кажется, пожелтели глаза. В нашей роте был парень, которого выгнали со 2 курса мед. училища и тот, как медик, глядя в мои глаза, подтвердил, что видит желтизну. Сержант, паренёк из глухой русской деревни, напугался второму случаю гепатита в его роте, и немедленно отправил меня, в сопровождении недоученного медбрата, в санчасть.
В эту минуту моя служба в рядах ракетных войск СССР, поделилась на ДО и ПОСЛЕ.
Медсанчасть. Бусинка 3
В медицинской части, старший лейтенант медицинской службы, усадил меня на стул и сунул мне под мышку градусник. Сам же офицер, сел напротив и стал внимательно наблюдать за мной. Тут раздаётся звонок телефона, стоящего в противоположном углу этой большой комнаты. Разговаривая по телефону, старший лейтенант мог бы продолжать следить за мной. И у меня было всего 2 секунды, чтобы что-то предпринять, пока офицер, повернувшись ко мне спиной, шёл к телефону. Я вытаскиваю из-под мышки градусник зажатый в кулаке ртутью вверх, стукаю им о своё колено. Нет времени совать под мышку и я просто закидываю его обратно за ворот расстёгнутой гимнастёрки. Офицер, поднявший в этот момент трубку, повернувшись ко мне, увидел спокойно сидящего на стуле солдата. Поговорив по телефону, старший лейтенант взял у меня градусник и посмотрел, какая же у меня температура. А уж, как мне было интересно это. Офицер удивлённо-испуганно произнёс:"38,9."
Приёмный покой в госпитале. Бусинка 4
Мы ехали в военном медицинском автобусике по центру Ленинграда. В окне, мимо нас, проносились знакомые мне с детства дома, улицы, мосты.....
Ощущение такое, что я не был здесь целую вечность. А ведь прошло-то меньше недели.
Приёмное отделение госпиталя на Суворовском проспекте. Первым пошёл в смотровую комнату, мой жёлтый сосед по койке. Его осмотр длился едва ли дольше двух минут. Назад он уже не вышел. Потом приказали зайти мне. Мои сопровождающие сообщили, что я имею «острый живот» и температуру 38, 9 градусов. Тут же, тётка в белом халате, сунула мне под мышку градусник. Все 6 человек, находящиеся в комнате, внимательно смотрели на меня, пока я мерил температуру. Я пытался незаметно задерживать дыхание. Где-то я слышал, что этим можно поднять температуру тела. Но когда я вытащил градусник и подал его мед сестре, то её слова прозвучали для меня, как приговор:"37".
В этот момент я увидел лица своих сопровождающих. Они, лица их, выражали такое страдание, словно у них у обоих, одновременно, разболелись зубы мудрости. Ведь они-то надеялись, что раз уж им так повезло вырваться на ночь из семейных гнёзд, то, сбросив нас с рук, смогут эту ночь провести вдвоём на конспиративной квартире. Нужно было их срочно спасать. Я хватаюсь одной рукой за живот (за свой живот), ладонью второй руки закрываю рот (свой рот), словно сдерживаю подступившую тошноту. При этом, вскакиваю со стула и убегаю в туалет. Оказавшись за закрытой дверью туалета, я понимаю, что у меня совершенно отсутствует дальнейший план действий и мой побег с "поля брани", лишь временная отсрочка гибели. Но тут идея "стукнула молотом" в мою голову и я, сунув пальцы в рот, начинаю издавать звуки, характерные для человека, которого тошнит. Да, не просто рвёт, а выворачивает наизнанку. В дверь начали стучать и взволнованный голос медсестры нашей части, громко интересуется:
- Солдат, с тобой всё в порядке?! Открой дверь!
Я, стоя у стены, отвечаю ей чередуя слова, звуками рвотных позывов, что, мол, сейчас, сейчас. Сам же при этом тру лицо ладонями, чтобы придать ему пунцовый, больной цвет. Нажав на дёргалку сливного бочка и чуть смочив свои волосы водой из-под крана, я вышел к людям.
Теперь тот майор медицинской службы, который до моего побега в уборную, был на 100% уверен, что я симулянт, усомнился. Он приказал мне лечь на кровать и начал, с усилием, холоднющими руками, со злющим лицом, тискать мой живот. При этом задавая отвлекающие вопросы:
- Откуда ты, солдат, родом?
- Я мееестный. Ленинградец.-Слабым голоском отвечал я.
Я вижу, что, пусть и слабенькая, но подобие улыбки исказила «маску палача». Он продолжал свой допрос:
- Ты работал до призыва?
- Нет, я учился в Авиационном техникуме.
Лицо майора расплылось в улыбке и он, почти радостно:
- А у меня там сейчас дочь учится.
- А у меня там сейчас дядя и тётя преподают! Бодренько выкинул я, неожиданно появившегося в моей колоде, туза.
- А я тут заведующий инфекционным отделением.- И повернувшись к остальным, находящимся в смотровой комнате, добавил - беру этого, совсем умирающего воина, к себе на отделение. Оформляйте.
Я в этот момент увидел лица того лейтенанта и медсестры, которые привезли меня сюда из части. И я вам скажу, что более счастливых лиц я ни –до, ни – после, никогда в жизни не видел.
Палата под номером... Бусинка 5
Меня переодели в тёплую фланелевую пижаму, привели в палату, указали на койку.
И тут, не могу вас не порадовать забавным совпадением номера той палаты с номером..... Ну вы сейчас поймёте. Моя палата была номер 6 !!!!!
Поздний вечер. Я лёг на настоящую кровать, с настоящим, не соломенным матрацем, с белоснежными простынями и подушкой, и в тёплой комнате. Сразу заснул.
Когда я проснулся, за окном был уже день. На часах 11. Мужчина, лежащий на соседней койке, с удивлением и восторгом, воскликнул:"Ну ты, парень, и спать!".
- Ой, я так поздно никогда не просыпался. Всю ночь проспал.
- И ночь, и день и ещё ночь. Ни ел, ни пил, ни писал. Майор Коноваленко, зав. отделения, просил тебя не будить и дать тебе выспаться.
В палате нас лежало трое. Кроме меня, подстриженного наголо молодого бойца, был парень с бычьей шеей, старший сержант Саша, по фамилии Майор. Он был чемпион Литвы по вольной борьбе, мастер спорта. Второй, чуть постарше, был в звании лейтенанта. Они оказались очень хорошими ребятами и прекрасными собеседниками.
Из лечения мне были назначены лишь инъекции витаминов в попу и усиленное питание. Я опять поверил, что мир за время моей недельной службы, остался чудесен.
Но в обед мне пришлось спуститься с небес. Обедать я пошёл не со своими однопалатниками, а чуть позже, когда первая группа больных отобедала.
Я в одиночестве сидел за дальним столом, доедая вкусный рассольник, когда в столовую вошёл высокий парень. Он сел за мой стол и заговорил, угрожающе сверкая глазами:
"Ну ты, салага, пошёл отсюда, здесь, бля, дед будет обедать. И вообще, пока я здесь лежу, чтобы я тебя, саллобон, в столовой не видел".
Я напрягся, не зная, как поступить. Всадить ему вилку в ладонь, лежащую на столе или плеснуть в рожу горячий кисель?
И тот и другой вариант разрушил бы все мои планы на НЕвозвращение сейчас, в эти морозы, в часть. Нет. Решил смолчать, а там посмотреть, как пойдёт. Я встал и вышел из комнаты.
Всё время, до ужина, я думал и прикидывал, как же поступить. В общем, я твёрдо решил, что буду бить. Мальчишкой я 4 года, с перерывами, занимался боксом. Я ведь ещё воинскую присягу не принял и если что, то судить меня будут, как гражданского. Не думаю, что в тюрьме может быть хуже чем в наших казармах. Хуже уже не бывает. На ужин я опять пошёл после всех, сославшись на то, что не могу есть при народе. Чем опять удивил ребят из моей палаты. Я сел за стол и ел левой рукой. Правую я обмотал полотенцем, сделав что-то вроде боксёрской перчатки и держал её под столом.
В общем, этот инцидент закончился неожиданно мило.
Когда этот жлоб вошёл в столовую и подошёл к моему столу, то он оказался спиной к входной двери и не мог видеть, как следом за ним в комнату вошёл Сашка Майор из моей палаты. Саша слышал обращённые ко мне угрозы.
Ну, а дальше просто. Саша взял "деда" за шею своей "медвежьей лапой", и сжал пальцы ладони. Парень присел от боли. Мой спаситель подождал пока парень пришёл в себя от болевого шока и твёрдо сказал:
"С сегодняшнего дня и пока я здесь нахожусь, ты больше в столовой есть не будешь. Жрать будешь свою пайку в туалете. Понял? - и для большей убедительности поднял свой огромный кулачище к носу, обезумевшего от страха и кивающего головой в знак согласия, дембеля.
Жизнь на этом курорте опять наладилась. Так, в такой неге, промелькнуло 5 дней. Горло моё уже не болело. За это время я по несколько раз в день звонил домой и разговаривал с женой и слушал в трубке гуканье моей маленькой дочурки. Приезжать ко мне я им не велел, поскольку это всё же было инфекционное отделение. К концу пятого дня, в палату вошёл заведующий отделением и присев у моей кровати, попросил остальных выйти.
Когда мы остались вдвоём, военврач сказал, что, к сожалению, это отделение закрывается на месяц на ремонт и он обязан освободить палаты от больных (мне показалось, что моё сердце перестало биться). Но доктор продолжал, что он переговорил со своим приятелем, заведующим отделением терапии, чтобы тот взял меня к себе. (Моё сердце забилось вновь.)
Очко. Бусинка 6
Теперь я лежал в огромной палате на 40 коек. На стене, над дверью палаты стоял номер 21. А рядом с номером, надпись от руки "Очко". Теперь у меня появился шанс, не просто пересидеть морозы здесь, в комфорте, но и, если Бог даст, то и, задержавшись надолго, не попасть в сержантскую школу, куда после окончания курса молодого бойца, должны были отправить команду с которой я призывался. Не страшна сама сержантская школа, так мне, во всяком случае, тогда казалось, а страшно то, что по её окончании всех раскидают по дальним гарнизонам страны.
В палате были разные больные, но это всё был рядовой состав. 20 коек занимали ребята, которые почти не вставали. Им приносили еду и медикаменты прямо в постель. Приносившая лекарства медсестра, следила за тем, чтобы солдаты при ней приняли микстуру или таблетки. Позже я узнал, что это добровольные "подопытные кролики". За двухнедельный отпуск, они согласились на себе испытывать новые медицинские препараты.
Ребята в палате все, кроме меня и моего соседа по койке, тоже ленинградца, были иногородние.
Через день меня навестили в палате родители и моя молодая жена. Но какое же гадство, думал я тогда, что в госпитале нет комнаты свиданий мужа с женой. (Как, например, на тюремной зоне). А ведь так хотелось отдохнувшему моему телу, любви. Родители привезли с собой 500 грамм моей любимой докторской колбасы, которую я тут же, на глазах завидующих мне жителей палаты, сожрал! Кормили на этом отделении намного хуже, чем в инфекционном. Постоянно хотелось есть.
На второй же день нахождения в терапевтическом отделении, меня вызвал к себе в кабинет заведующий этого отделения, по званию капитан. Он усадил меня на стул, сел рядом и начал со мной говорить:
-И так, солдат, Майор Коноваленко очень попросил взять тебя под "моё крыло". Я очень уважаю Валентна Дмитрича и поэтому пошёл ему навстречу. И так, давай я тебя сделаю старшим по палате.
- Но я ещё не принял воинскую присягу.
- Это хуже. Тогда отпадает. Но, в любом случае, при каждом "наезде" на тебя, сразу докладывать мне. Правда,- и на этом слове капитан глубоко вздохнул, - я бываю в госпитале не каждый день. Я ведь готовлюсь к защите кандидатской и у меня, в связи с этим, много всякой рутинной работы: чертежи, таблицы.
- Так давайте я буду вам чертить. Я же по профессии техник-конструктор.
- Вот это классно! Вот это я приобрёл ценность в твоём лице. Только как это организовать?
- Можно в вашем кабинете. Но лучше у меня дома, поскольку у меня всё там для этого есть и листы ватмана и доска и все принадлежности для черчения.
Ну, в общем, я, числясь в госпитале, жил дома и чертил. Всю работу я выполнил в 4 дня, чем приятно поразил моего капитана. Ну, а мне пришлось возвращаться в свою палату.
Жизнь моя потекла нудно и скучно. Разве что вот этот случай. Решили мы с ребятами из палаты подшутить над лежащим у окна увальнем, солдатом из Москвы. Он своей занудной заботой о своём здоровье уже и нас и сестёр просто достал. На бланке рецепта, написали прежде на "тарабарском" языке, предполагающим латынь, потом русским по белому, что ему надлежит сдать к завтрашнему утру анализ пота. С дежурной сестрой всё было обговорено. И когда этот парень подошёл к ней с вопросом, как это лучше сделать, та посоветовала ему выпить на ночь 3 литра воды и потом завернуться в одеяло и сесть на горшок с баночкой под мышкой. Пот, который соберёт он в банку, нужно отнести в лабораторию. Но не позже 8 часов утра. При этом, медсестра выдала ему трёхлитровую банку. Представляете каких нам стоило трудов, не засмеяться, видя, как наш герой, сидя на горшке с банкой под мышкой, собирает пот. Просидев так всю ночь, солдат, не увидев в банке никакой влаги, был уверен, что раз отсутствует потоотделение, то со здоровьем у него вообще беда. Утром он всё-таки отнёс пустую трёхлитровую банку в лабораторию госпиталя, в надежде, что хоть что-то они там найдут...
За неделю до нового года у меня состоялся разговор с завотделением:
- Борис, меня переводят в Москву. Я должен тебя выписать. Новый зав. отделения, человек строгий, въедливый.
Дело в том, что я имею на год квоту на количество комиссованных. Осталась одна вакансия. Я подал твои документы на медицинскую комиссию, которая состоится через 2 дня, но меня уже в Ленинграде не будет.
Медкомиссия. Бусинка 7
Меня пригласили войти.
Большая светлая комната. Стол, за которым сидели 5 мужчин в белых халатах.
Я остановился посередине комнаты. Ощущение такое, что я на приёмных экзаменах в театральный ВУЗ и меня сейчас попросят спеть песенку, прочитать стишок или сплясать перед жюри. Один из сидящих мужчин, подняв на меня глаза, произнёс глубокомысленно:
- И так, солдат, вы хотите, чтобы вас комиссовали?
- Я не знаю. Как вы решите. Доктор сказал, что я совсем хворый.
- Ну что же. Сейчас почитаем всё о вашем здоровье.
И мужик в халате начал занудно читать. Остальные, с удивлением, а порой с возмущением, слушали чтеца. Когда тот закончил, то ко мне обратился мужчина, по виду старший, и сообщил, что я обязан вернуться в свою боевую часть, и что мне в течение месяца или двух, а то и трёх, сообщат о решении комиссии.
На следующий день, старшина со склада одежды, выдал моё солдатское обмундирование, все документы. Успокоившись, что мне не нужен провожатый до моего военного городка, отпустили с Богом. Ну и, как вы наверно поняли, что выйдя из ворот госпиталя, я, как настоящий и преданный защитник Родины поехал........
Поехал к себе домой, к любимой жене и ребёнку.
Рота обеспечения. Бусинка 8
Дома я пробыл несколько дней и лишь 29 декабря явился в медсанчасть нашего военного городка. Явился, создав всем большие проблемы. Сами посудите, канун нового года, где, кого найдёшь трезвого, чтобы меня куда-нибудь определить и поставить на довольствие.
Первую ночь я переночевал в санчасти. На следующий день, поскольку моя рота уже 3 недели находилась в сержантской школе(чему я был несказанно рад), меня отослали в роту обеспечения.
Первое, что мне бросилось в глаза и поразило, когда я вошёл в казарму роты, так это то, что солдаты свободные в этот час от службы, ходили в казарме в коричневых тапочках с белыми помпончиками. Мне показали в огромной казарме кровать, где я буду спать. Слева от меня, спал татарин (солдат), фанатичный мусульманин, постоянно молящийся, которому разрешили, как требует его вера, не работать до завтрака. Справа, москвич (тоже солдат), страдающий энурезом (недержанием мочи).
Вообще, рота обеспечения представляла собой коллекцию солдат с разными болезнями и национальностями. Был даже один чукча, Серёга, весёлый парень, знающий несчётное количество анекдотов. И про чукчей тоже. И командирами нашими были люди тоже разных национальностей. Старшим сержантом, заместителем командира роты, был Довбня, высоченный черноглазый, красавец украинец. Командиром роты был мелкий лейтенант Петренко — белорус, человек не мало пьющий, но имевший красавицу жену. Но главным начальником в роте был всё же старшина роты Севелат Яковлевич Левинсон — еврей. Он был высоченным, сутулым, хорошо прихрамывающим на одну ногу, шепелявящим, очень ироничным немолодым человеком. Позже, старшина сам мне рассказал о причине своей хромоты: "Я ведь ещё принимал участие в великой отечественной войне с фашистами. На фронт я попал в самый последний месяц войны. Но так случилось, что меня в первом же бою ранили в большой палец левой ноги (наверняка читатель сейчас подумал, хорошо, что не правой). Осколком мины мне почти оторвало палец. Но опытнейший врач, который меня оперировал, хотя и был лишь слегка трезв, но всё-таки умудрился собрать и пришить этот палец обратно. Но, утром следующего дня, во время перевязки, доктор неожиданно заметил, что пришил-то он палец мой ногтем вниз... Перешивать уже не стали. Вот такое оно и есть, наше еврейское счастье! Вот так, с перевёрнутым пальцем, дослужился я аж до старшины роты!"
Вообще, старшина Левинсон, был очень забавным и остроумным человеком. Например, когда кто-то из его новых знакомых спрашивал, кем же он служит, старшина отвечал словами из известного тогда телефильма слегка изменив их: "Наша служба и НАПРАСНА и ВРЕДНА и, на первый взгляд, как-будто не видна!"
Вскоре, по прибытии меня в роту, солдат общим строем, повели на завтрак.
Вернувшись в казарму, я подошёл к сержанту, дежурному по роте, и спросил, что я должен делать (салага я, не понимал ещё, что если о тебе забыли, то и не фиг напоминать). Сержант посылает меня в учебную комнату делать вешалку для лыж (хорошо, что у меня хватило ума не спросить, что же, собственно, это такое, вешалка для лыж, и как её делают). Пошёл в класс, взял первую попавшуюся в руки доску, там же нашёл рубанок и стал её (доску) строгать. Это я умел хорошо делать. Стружка летит. Вкусный запах ели. Такая работа не мешает думать. Так, в строганиях, проходит несколько часов. Гора стружек и я в этой горе. Дверь в класс открывается, заглядывает сержант и задаёт вопрос:
- Ты что здесь делаешь?
- Вешалку для лыж.
- Аааа! Да брось ты её, потом дострогаешь. Иди обедать.
Вот тогда я службу понял. В армии всё так, как в анекдоте - "Старшина приказывает солдату копать канаву от того забора, до обеда".
После обеда никто про ту вешалку уже не вспомнил. На носу был новый год!
Про саму встречу нового года помню лишь, что на столе было: солёные зелёные помидоры, бутылки лимонада, белый хлеб, котлеты и вокруг всей этой роскоши, чуть-чуть трезвых солдаты.
Аллё! Мы ищем таланты. Бусинка 9
Третьего января, всех нас, новеньких, вроде меня, прибившихся к "роте обеспечения", построили в шеренгу в казарме. Набралось дюжина таких дефективных.
В казарму пришёл командир части по тылу, полковник с боевым орденом на груди за участие во Вьетнамской войне. С ним пришли ещё несколько офицеров. Рядом с ними встал старшина Левинсон и крошечный наш лейтенант, командир роты.
Обращаясь к нам, один из офицеров спросил:
- Кто из вас играет на музыкальных инструментах? Два шага вперёд!.- 5 солдат шагнули.
- Кто из вас поёт?
Ещё 2 солдата вышли из строя.
- Кто из вас хорошо рисует?
Ещё 2 солдата присоединились к первым.
Старшина Левинсон незаметно для офицеров, показал кулак нам, оставшимся в строю, мол, только попробуйте выйти.
- А кто имеет спортивный разряд или мастера спорта?
Ещё два солдата выдвинулись вперёд.
И стою я один себе одинёшенек. А в голове одна мысль, только бы они не узнали о том, что у меня первый разряд по беговым лыжам.
Передо мной сейчас одна задача, чтобы получить такую солдатскую специальность, с которой потом, по окончании службы, не взяли бы на переподготовку. (А я совсем не был уверен, что меня действительно комиссуют.)
Поэтому на вопрос обращённый ко мне заместителем командира части, что мол, а у тебя, воин, нет никаких талантов? Я бодро отрапортовал, что умею хорошо работать лопатой и хотел бы служить в котельной. Все, не сговариваясь, засмеялись над идиотом, мной. (Я так подумал, что уж лопатой работать, усовершенствоваться не нужно. Мне бы только в котельную попасть, а там уж я осмотрюсь и чего-нибудь придумаю)
Так я и попал в котельную.
Скажу тебе, солдатик, честно, что кочегар из.......
Котельная. Бусинка 10
"Скажу тебе, солдатик, честно, что хреноватый из тебя кочегар. Ну, да ничего, недельку покидаешь, профессором в этом деле станешь. Ну, если конечно за это время не помрёшь. – И старший сержант Довбня громко рассмеялся над своей шуткой.
А теперь, солдат Махаладзе покажет тебе всё тут, в котельной".
Гоги Махаладзе был из богатой грузинской семьи. Его дедушка был князем. Гоги каждый месяц присылали из дома по 3 большие посылки: одну с фруктами, вторую с вином, и третью с деньгами. Гоги был здесь кочегаром. Он был коренаст, волосат, улыбчив. Солдат водил меня по огромному зданию котельной, рассказывая о каждой фигне, которую мы видели. Махаладзе рассказывал обо всём с такой любовью, как хороший экскурсовод в Эрмитаже рассказывает о скульптурах Микель Анжело.
"А вот это,- и Гоги показал на печи,- топки в которых кочегары кидают уголь. На этих огромных, до второго этажа, печах лежат, вытянутые пятиметровые металлические, 2 метра в диаметре, бочки. Ты видишь, они выглядят, словно огромные коричневые Кубинские сигары, оставленные здесь сказочным великаном. Дорогой, это котлы. Если сердце котельной это печки, то котлы, это её мозг! В них кипит вода и подаёт тепло в дома наших доблестных офицеров и самого командира части. Печей четыре. Но сейчас работает только три. А четвёртая, на профилактике. И теперь твоя задача залезть в эту холодную сигару котла и молотком, кусочек за кусочком, отбивать накипь с внутренней стенки. Там есть сейчас лампочка. Полезай и посмотри, как там хорошо. С завтрашнего дня и начнёшь работать. Это лёгкая работа, это я тебе, как друг рекомендую. Но только, залезай туда, пожалуйста, ногами вперёд. А то в одной воинской части был такой случай. Приехала принимать котёл после профилактики одна женщина из котлонадзора. Была такая же холодная зима. Она с фонариком просунула туда голову и верхнюю половину тела и так застряла. И кто-то из мужчин воспользовался её таким положением. Два раза. Так что не лезь туда головой, это я тебе как грузин рекомендую." - Гоги, при этих словах, забавно сморщил лицо, и хихикунул.
Утро в нашей роте начиналось с подъёма солдат. Здесь не кричали громко "Рооота подёёёём!", как в роте молодого бойца, где я начинал службу. Здесь, дежурный по роте, подходил к каждой кровати и будил солдата. Ведь среди спящих были и те, кто пришёл ночью с дежурства и должен спать до обеда. Потом мы мылись, чистили зубы и шли на зарядку. Вместо спортивной зарядки нужно было заниматься уборкой территории, зимой утомительной чисткой снега. Но работники котельной были от зарядки освобождены.
Я, прямо с койки, одевшись, побежал в столовую, где уже для таких работников была сварена каша. Поев, побежал в котельную. Там, переодевшись в грязные ватные штаны и ватник, полез в жерло котла. Внутри, осмотревшись, я устроил лампочку таким образом, что если кто-то заглянет в отверстие, то увидит лишь яркий свет, за которым я не был виден. Работа, как и сказал Гоги, заключалась в том, чтобы я молотком, удар, за ударом, отбивал окалину. Треть котла была уже кем-то очищена и дно его было покрыто мелкими, уже отбитыми чешуйками накипи.
(Служившие в армии мужчины меня сейчас поймут. Первогодкам в армии хотелось всё время только есть и спать.)
Уже на второй день я так обжился в этой сигаре котла, что, умостившись уютно на мягком от валявшихся там кусочков уже отбитой окалины полу, проваливался в сон. При этом я продолжал просто автоматически тюкать молотком по железной стенке, создавая иллюзию моей работы. Пробудившись, шёл на обед, потом опять в котёл, спать. В 16 часов возвращение в казарму. Вот тут то и начиналось самое неприятное - «Личное время». В это время тебе могли приказать мыть туалеты или растворять руками в ведре с водой жирную мастику для намазывания ею полов в казарме(руки после этого были ещё, как минимум 2 недели, цвета гусиных лап, розовыми) или ещё какую-нибудь гадость придумают на твою голову.
Заместитель по тылу. Бусинка 11
Запомнился ещё один эпизод, который произошёл на третий день в «личное время». Всем тем солдатам из новичков, кто призывался из Ленинграда и Ленинградской области, приказано было явиться к командиру части по тылу.
Кабинет полковника. Мы, 6 солдат, стоим перед командиром. Он, обращаясь мягко, как к сыну, к каждому из нас по очереди, задавал одни и те же вопросы:
«Как ты умудрился попасть служить в часть рядом со своими домом, да ещё и в роту обеспечения? Кто твой отец? Кто твоя мать?"
Один сказал, что его отец работает третьим секретарём райкома партии одного из ближних посёлков. У второго, отец был председателем большого местного колхоза. У третьего, мама была директор торговой базы. Ещё у одного отец был директор мебельной фабрики. Мама пятого и вообще была директором валютного магазина «Берёзка». Полковник всё записывал. Очередь дошла до меня.
На вопрос, кто мой отец, я ответил-рабочий. Мама? Рабочая. (Очевидно командир уже ознакомился с нашими личными делами и знал, что я уже был женат.) Жена? Рабочая.Тесть? Рабочий. Тёща? Рабочая. Как попал? –Случайно, из госпиталя.
Полковник хмыкнул удивлённо-раздосадованно, что с этого придурка он ничего не поимеет.
В общем, как я уже писал, жизнь была прекрасна и нужно было лишь что-то придумать официальное, чтобы после работы не мелькать в казармах. И судьба вскоре подарила мне такую возможность. На четвёртый день, старшина Левинсон выстроил всех солдат в казарме и спросил, есть ли доброволец, который после основной работы, будет убираться в кабинете командира части по тылу. В том самом кабинете в котором нас расспрашивал командир о родителях. Все солдаты, в ответ старшине Левинсону, возмущённо загалдели. Мол, мы не уборщицы?
А я тут же сделал шаг вперёд и выразив тем своё согласие, занять эту должность.
Теперь моя жизнь вообще стала прекрасной!!!
Но тревожили меня очень два обстоятельства: первое, это то, что я до сих пор не принял воинскую присягу. И второе, это то, что меня совсем не радовала судьба быть кочегаром. Это стоять как идиоту у печи и железной, тяжеленной лопатой бросать уголь в топку.
О первой проблеме я доложил старшине Левинсону, на что он сказал своё коронное, шепелявое «Пижжждец!» Из чего я понял одно, никто в нашей советской армии не в курсе, что есть такой солдат, который служит своей родной Родине, не присягнув ей.
Нужно сказать, что уже на следующий же день мне дали в руки какую-то винтовку и сунули текст присяги, которую я прочитал с выражением перед изумлёнными солдатами нашей роты. И тем самым меня включили в эту армию уже официально.
Вторую же проблему, и я это понимал, должен был решать я сам.
И я преступил к её решению. В промежутке между сном в котле, я прогуливался по зданию котельной, изучая все её закоулки, обдумывая, что же мне предложить командиру вместо моего кочегаривания. И.....
Как я НЕ стал кочегаром. Бусинка 12
И заглянув в одно из помещений котельной, откуда раздавался характерный звук обрабатываемой на токарном станке, детали и, сопровождающий его, настоящий русский мат.
Заглядываю. Стоит ефрейтор перед токарным станком и пытается тупым резцом добиться гладкой поверхности на обтачиваемой им болванке. Спросите, откуда я знаю про токарные станки и резцы? Так у нас же была токарная практика в техникуме, на которой, помнится, я чуть не угробил мастера, деталью, вырвавшейся из вращающегося шпинделя моего станка.
Увидя того токаря, я, с состраданием в лице и в голосе, рискуя, что сейчас этот ефрейтор, пошлёт меня тудааааа, произношу в тон его мату:
- Этим резцом, бля, только коровий навоз резать.
- А где я другой возьму, на х..й?! На удивление спокойно, ответил мне токарь.
- А у меня жена в Ленинграде на инструментальном складе работает кладовщицей, - сказал я, с интригой в голосе и повернулся чтобы уйти.
Ефрейтор, заинтересованно, - а ты кто?
Я объяснил, что из новеньких. В общем, уже этим вечером, старшина Левинсон мне приказывал, чтобы я немедленно позвонил жене и договорился, чтобы она прислала нам несколько резцов. На что я возразил, мол, это рискованно и нужно ехать самому. На что Старшина Левинсон сказал, что даёт мне сутки отпуска для поездки домой. На что я, в свою очередь, ответил, что за сутки и думать нечего. Нужна, как минимум. неделя, поскольку жена, сможет выносить со склада по одному резцу в день.
Я был направлен домой на целую неделю!!!
Прямая связь. Бусинка 13
Чтобы перейти к следующему эпизоду из моих солдатских будней, я должен рассказать ещё кое о чём.
Когда я находился дома, в увольнительной, к нам зашла наша соседка с третьего этажа, тётя Лиза, мама моего приятеля Олега Филиппова, с которым мы учились в параллельных группах в техникуме. Олега забрали в армию вместе со всеми выпускниками техникума. После окончания сержантской школы на Украине, в Крыму, его послали в какую-то сибирскую глушь, где из женщин были только старая свиноматка Машка, да новая жена командира части, Мария Николаевна.
Тётя Лиза работала секретаршей у начальника главного штаба Ленинградского военного округа. И вы конечно меня спросите, так неужели, она не смогла сделать так, чтобы её сына, Олега, не запихнули в такую промежность между цивилизациями. Так я вам скажу, что тётя Лиза не только попыталась, но и направила в сержантскую школу, в Крым, капитана с поручением привезти оттуда в Лен. Военный округ, Филиппова Олега Николаевича. Такого-то года рождения, уроженца Ленинграда. И тот привёз... Но, привезённый оказался полным тёзкой нашего Олега. Вторая попытка была уже невозможна. Олешка поехал в Сибирь.
Тётя Лиза принесла моё любимое пирожное "эклер" и сказала, что если меня будет сильно "доставать" командир части, то я могу всегда ей позвонить прямо на работу. И дала свой рабочий телефон.
Я вернулся в часть с резцами и героем. Теперь у командира роты и у старшины Левинсона, возникла проблема. Ставить меня сейчас кочегаром или погодить. Ведь, понятно, что если меня обидеть, то никаких там наших резцов они не получат. Так меня и оставили отбивать накипь в котле, а вечером убираться в штабе командира по тылу.
В этих заботах прошла и ещё одна неделя.
Я стал обживаться в кабинете командира. Уборка кабинета занимала около получаса. Потом я ложился на кожаный диван, а чтобы не пропустить ужин, заводил привезённый из дома будильник и крепко засыпал. Но наступило время, когда сон уже больше в меня не лез. Я решаюсь на идиотский шаг, звоню по одному из телефонов стоящих на столе, на котором была надпись "Телефон для прямой связи с начальником Ленинградского военного округа". Я набираю телефон тёти Лизы.
Поговорив не больше минуты, я пошёл на ужин.
Все солдаты в столовой перестали есть и смотрели, как в столовую влетел злой, с выпученными глазами, старшина Левинсон и приказал мне следовать за ним. Я еле поспевал за быстро хромающим старшиной. Когда мы с ним вошли в кабинет, лицо зам. начальника по тылу было пунцового цвета, а сжатые могучие кулаки выдавали высшую степень волнения.
- Кому ты звонил по прямой связи?!
- Тёте Лизе.- сделав более идиотское выражение лица, чем обычно имею, ответил я.
- Кто такая, эта твоя тётя Лиза?! - взревел полковник, еле сдерживая желание, чтобы не дать этому идиоту в морду.
- Тётя Лиза, работает секретарём у начальника штаба округа.
- Но я же вас недавно спрашивал тут о ваших родственниках!
- Товарищ командир части по тылу, нас старшина Левинсон - и я показал рукой на стоящего с совершенно белым лицом, нашего старшину - учил, что мы должны отвечать только на поставленные нам командиром вопросы. А вы, товарищ полковник, про тётю Лизу ничего не спрашивали. Старшина Левинсон, оставаясь таким же бледным, ещё и закатил свои глаза.
- Ну что же, сынок - уже мирно произнёс полковник - а не мог бы ты позвонить своей тёте Лизе и попросить, чтобы она протолкнула меня на следующей неделе, к товарищу Генералу на доклад, без очереди?
- Нет, товарищ полковник. Так дела не делаются. Мне нужно туда ехать и при личной встрече, аргументированно, передать вашу просьбу. Видите же сколько здесь глаз и ушей-произнёс я нагло.
Командир по тылу, внимательно посмотрев на старшину Левинсона приказал:
- Старшина, дать этому войну 4 дня отпуска - и повернувшись ко мне спросил ласково - сынок, тебе хватит четырёх дней?
В общем, как вы понимаете, следующие 4 ночи я ночевал дома с женой и моей дочуркой!
Друганы и поросята. Бусинка 14
После возвращения в часть, жизнь потекла гладко и спокойно. Я свёл дружбу с тремя ребятами из нашей роты, занимающих разные вспомогательные должности в части. Был среди нас: связист - киномеханик, работник склада, кочегар-ремонтник в котельной, свинарь (время тогда было несытное, поэтому при военном городке было своё свиноводческое хозяйство). Познакомлю вас со всеми четырьмя:
Валдис – латыш из Риги – не оконченный институт советской торговли. Не женат.
Юрка – татарин, коренной москвич – убежал в армию, чтобы не жениться, с последнего курса института связи.
Виталий – русский из Украины, из Днепропетровска – после холодильного техникума. Холост.
Ну, и я, Борька, еврей из Ленинграда – авиационный техникум. Как вы уже знаете, женат, имею дочь.
Теперь для Вас, уважаемый читатель, небольшая задача, кто из нас четверых друзей, по вашему мнению, какую занимал должность? Бьюсь об заклад, что вы решили не так, как оно было в той, нашей жизни. Валдис был связист. Юрка – свинопапа. Виталик работал на складе. А я, как принято говорить, ваш покорный слуга – ремонтировал агрегаты в котельной и немного кочегар.
Виталька служил на бельевом складе. Хлебная же это, я вам доложу, должность. Да и я неожиданно стал главным по ремонту котельного оборудования, поскольку того парня, токаря, который занимал эту должность, увезли в госпиталь на операцию. Ну, а какой из меня ремонтник? Расскажу лишь один эпизод.
В первый же день прибегает ко мне в мастерскую кочегар Гоги и орёт, что насос какой-то не качает воздух и, что нужно на шпинделе под ременным колесом поменять шпонку. Из всего этого набора слов я лишь уловил знакомое слово "колесо". Ну, в общем, этот парень мне показал и я вроде понял, что нужно делать. Я выточил на точиле из напильника штучку, которую Гоги назвал красивым словом "шпонка".
Так вот, о дружбе. Юрка иногда приносил выпотрошенного поросёнка и я, на изготовленной в котельной электрической печи, на вертеле, жарил ту тушку. Потом мы собирались у Витальки на складе или у Валдиса в кинобудке; и под коньячок, который часто заносили Витальке старшины рот, за то, что тот списывал разные там их простыни, вкушали молочного поросёнка.
Но, помнится, что 2 раза возникал, по независящим от нас причинам, перерыв в наших «поросячих» посиделках. Не было коньяка. А какой, скажу я вам, жареный поросёночек и без коньяка?
Первый раз это получилось, когда нагрянула к Виталику на вещевой склад неожиданная проверка. Считали всё, каждую простыночку. Каждую портяночку. У Витальки на складе всё сошлось. Недостачи нет!
"Но как же так?!- возмутился главный проверяющий, - Из вашей части был побег одного солдата. Его поймали где-то на просторах нашей Родины. На вопрос, откуда он взял деньги на поездку по стране, беглец сказал, что спёр с вашего склада 20 простыней и продал их".
Виталик, на глазах у проверяющих, ещё раз пересчитал простыни и восторженно доложил, что, да, действительно, не хватает ровно 20 простыней и ошибка вышла из-за того, что он разорванные пополам простыни, посчитал за целые. Но при этом пары бутылок коньяка мы лишились.
Только Виталик подкопил коньяк, принесённый понимающими ситуацию, старшинами части, вторая серьёзная проверка на складе. При новой ревизии склада опять всё сошлось, недостачи не обнаружено. Проверяющий, по большому секрету, при всех, сказал, что тот беглый дебил поменял показания и теперь он утверждает, что спёр со склада не 20, а 60 простыней и продал их. Виталик, на глазах у проверяющих ещё раз пересчитал простыни и восторженно доложил, что действительно, не хватает ровно 40 простыней и, опять же, ошибка вышла из-за того, что он разорванные пополам простыни, посчитал за целые. И опять мы остались на целую неделю без коньяка.
Дедовщина. Бусинка 15
Здесь, наверно, сразу будет уместно написать, что в нашей роте не было явно выраженной дедовщины и издевательств над молодыми солдатами. Скорее всего, что это заслуга старшины Левинсона.
С 1 января того года норма выдачи сливочного масла солдатам, была увеличена в 2 раза и стала по 20 граммов в день. Конечно же и нашим дембелям хотелось хоть как-то показать нам, салагам, кто в доме хозяин. И поэтому мы восприняли это даже с интересом. После нового года "старики" нас предупредили о том, что в течении 3 следующих дней мы обязаны всё масло отдавать им. И забавно было видеть, как наши дембели несли из столовой, завёрнутые в газету, собранные кусочки нашего масла. Первый день они его мазали толстым слоем на хлеб и ели. Потом просто так, без ничего, ели масло с маслом, чтобы больше влезло. Потом ели масло с солью. Потом с горчицей, чтобы не так противно было. Ели, сидя в жарко натопленной сушилке в темноте, чтобы не видеть постных рожь друг-друга. Серёга-чукча, не замышляя ничего плохого, вошёл в сушилку и включил свет...
Все "старики" заорали на него, мол, придурок, выключи свет. А один, особенно злой "дед", заорал на Серёгу:"У тебя, идиот, МАСЛА в голове что ли не хватает?!"
Услыхав слово "масло" все наши "маслоеды" вспорхнули со своих мест, словно стая голубей на городской площади, когда их напугает, неожиданно выскочившая откуда-то собака. И, зажав свои рты ладонями, наперегонки, всей стаей, "деды" наши полетели в туалет. Ещё пару дней останки принесённого масла растекались в их тумбочках.
Как я уже написал, что в нашей роте не было особых проявлений дедовщины. Хотя, нет, был и ещё один случай, но как бы, дедовщины наоборот, в котором я оказался невольным участником.
Когда я остался за старшего по ремонту котельной, мне понадобились помощники для переборки и мытья одного механизма. Старшина Левинсон сказал мне, чтобы я взял в помощники двух ефрейторов, которые сейчас свободны и чем-то личным занимаются в классной комнате. Я пошёл к ним. Два, невысокого роста крепыша - ефрейтора, были родом из маленьких эстонских хуторов и в классной комнате они клеили фотокарточки в свои дембельские альбомы. Я сообщил им приказ старшины.
Выслушав мои слова, они возмущённо завопили, чтобы я передал своему старшине, что они не собираются работать под началом салаги.
Я воспринял это, как приказ старших по званию, и передал все их пожелания старшине слово в слово.
Старшина Левинсон ворвался в класс и грозно выпучив глаза и оттопырив нижнюю губу, заорал:
"Пижжждец! Вы у меня не на дембель поедете, а, по решению трибунала, на пару годиков сядете! Каждый. А уж статейку-то я вам подберу подходящую. Вы в это верите?"
Ребята быстренько собрали свои альбомы и пошли за мной в котельную и дальше они делали всё, что я им приказывал. И даже когда хотели пойти в туалет, отпрашивались у меня. Чему я очень смущался.
Самоволка. Бусинка 16
Так, в сытой неге, пролетело около 3 недель. И вновь начала меня одолевать тоска по дому. И тут старшина Левинсон собирает всю роту и ищет среди нас добровольцев на два дня поработать на одном из ленинградских заводов. На этом заводе изготовляли какие-то решётки для дачи командира нашей части. Требовалось 10 человек. Я же не мог упустить поездку в Питер и оказался среди добровольцев.
Перед отъездом, старшина Левинсон напутствовал меня словами:
- Ты, воин, сможешь с утра свалить с завода и поехать домой. Но к концу рабочего дня ты обязан вернуться на завод. На второй день будешь работать за двоих.
Когда мы подъехали к заводу, старший сержант Довбня меня предупредил, чтобы я не мотался, как придурок, туда-сюда по городу. Он сказал, что я должен вернуться к концу не первого, а второго рабочего дня. Ребята потом рассказывали, что когда я в первый день не вернулся в часть, старшина Левинсон, как всегда в минуты особого волнения, выпучив глаза и оттопырив нижнюю губу, произнёс на выдохе:"Пижжждец! Тюррррма!"
А завод тот находился совсем на другом конце города, далеко от моего дома.
Я вылетел из проходной завода и стал ловить попутку. Передо мной останавливается чёрная волга. Открывается окно и военный, в звании полковника, спрашивает меня оттуда: "Солдат, вам что нужно?"
Я, мгновенно, выдаю то первое, что приходит мне в голову: "Извините, товарищ полковник, я просто хотел спросить, какая завтра будет погода? Какие портянки наматывать, холщовые или байковые?"
Военный засмеялся и пригласил меня сесть в машину на заднее сидение. Я повиновался, хотя и понимал, что, возможно, и вляпался. На сидении, сзади, сидели ещё два полковника. Оказалось, что они ехали в аэропорт, а мой-то дом находится, как раз по дороге.
На следующий день я стоял в назначенное время у проходной завода.
Килечки. Бусинка 17
Перед уходом в эту, мою, самоволку, друг мой Виталик попросил привезти ему пару банок настоящих балтийских килек. Я конечно не забыл этого и в тот же день, по приезде, мы удобно расположившись у меня в мастерской, открыли одну баночку и положив килечки на хлеб, ели, запивая это сладким чаем. Неожиданно, в мастерскую заглянул солдат из нашей роты, тот, у которого отец работал третьим секретарём в райкоме партии одного из посёлков Ленинградской области. Парень, бросив взгляд на бутерброды с килькой, тут же исчез за дверью. Буквально через час мы уже имели разговор со старшиной Левинсоном:
- Что же это вы, засранцы, пьёте водку уже днём? И преступление ваше ещё тем усугубляется, что пьёте её без вашего старшины! 5 суток на губе вам за это!
- Да мы и не пили.
- А мне сказали, что вы бутербродом с килькой закусывали.
- Ели, но не пили спиртное.
- Дыхните! Правда не пили. Так зачем тогда, засранцы, просто так бутерброды с килькой переводили? На губу пойдёт райкомовский сынок, который вас заложил. Будет знать, как из старшины Левинсона идиота доделывать.
Деревянный Ленин. Бусинка 18
В тот же вечер подошла моя очередь быть дежурным по роте. Для неслуживших, поясню. В эти дни ты должен, как дурак, дежурить у тумбочки, на которой стоял телефон, напротив входной двери в казарму, под деревянным Лениным. (Профилем вождя, вырезанным из фанеры и покрашенным золотой краской.) Днём это ещё как-то терпимо, но ночью, когда все солдаты дрыхнут, и у тебя просто закрываются глаза, очень утомительно. При этом, дежурный не ходит на ужин. Но, по заведённому порядку, ему приносят из столовой что-то от ужина. Помню, что в тот день мне принесли пол кирпичика белой булки, несколько кусков сахара и три куска вонючей, сваренной прямо с чешуёй, рыбы. Но голод не тётка.....
Кстати о еде.
Мой сосед по кроватям, татарин Бекмурзин, как мусульманин, совершенно отказывался есть свинину.
Он даже первое время не притрагивался к котлетам, которые давали нам на обед каждое воскресенье.
Но стал их есть лишь после того, как мудрый старшина Левинсон, с серьёзным лицом, объяснил этому солдату, что он вполне может есть котлеты, поскольку там столько положено хлеба, что Аллах свинины просто в них не заметит.
(Но, честно говоря, и у не мусульман, стоявшие на столе в столовой миски с варёными, холодными, жирными, трясущимися кусочками свинины, не вызывали никакого аппетита.)
Кстати о котлетах.
В нашей роте, за исключением нескольких солдат, горожан, были ребята деревенские. Дома, до службы в армии, они питались простой, незатейливой пищей. Воскресные солдатские котлеты были для них верхом кулинарного искусства. Некоторые из этих воинов, чтобы не пропустить котлеты, даже не ходили в воскресенье в увольнение.
Но вернёмся к нашему деревянному Ленину.
Для того, чтобы солдат не уснул у тумбочки, была придумана для него экзекуция. Надо сказать, что полы в казармах были паркетные. Их солдаты мазали жирной красной мастикой. А дежуривший ночью солдат, должен был натирать эти полы специально придуманной для этой пытки, штуковиной. Она выглядела так: Несколько натирочных щёток сбивались в одну большую. Сверху закрепляли тяжеленную болванку с приделанной к ней, двигающеюся на шарнире, здоровой палкой. И вот, солдат, ночью, таская всё эту "тряхомудию" за палку туда и взад, натирал полы. При движении этого снаряда раздавался громкий стук. Но, спящих тут же солдат, это не будило.
Когда я заступал на дежурство, то меня предупредили, что сегодня наш махонький лейтенант, командир роты, оставив на сутки дома свою красивую жену, тоже дежурит, но в штабе нашей воинской части. И если что случится, то я должен сразу же звонить ему в штаб. Так вот, стою я вечером эдаким болванчиком у тумбочки, подходят ко мне три солдата из нашей роты. Эти братья близницы-литовцы, высоченные красавцы. Они уже дослуживали последний месяц перед дембелем. Братья предупредили меня, что они уходят на ночь из казармы. Но, а если вдруг какая нибудь фигня, типа проверки или тревоги, чтобы я сразу позвонил по номеру телефона, который они мне написали на бумажке. Стою, от нечего делать, читаю телефонную книгу, которая привязана к тумбочке на верёвочке.
Натыкаюсь в ней на номер телефона, оставленного мне литовцами.
Читаю кому он принадлежит. Ого-го! Да это же номер квартиры нашего лейтенанта, дежурившего сегодня ночью по штабу.....
Губа. Бусинка 19
Наверно, дочитав до этого места, вы решили, что такого не бывает, чтобы служба шла без нарядов и гауптвахт. И вы будете правы. Один раз я "прокололся" и был наказан. Наказали меня тем, что приказали в 20 градусный мороз ехать на угольный склад и там, при помощи металлического кола, кувалды и кайла, откалывать небольшие куски угля, чтобы потом погрузить его в самосвал. Что делать? Прибыл на склад. Кругом горы угля. Бью кувалдой по колу. Для тех, кто не знает, что такое кувалда - деревянная дубина-рукоятка, на одном конце которой насажена металлическая тяжёлая болванка, этакий огромный молоток. Ну, кажется всё просто. Но.....
Но для меня, городского пацана, попасть точно металлической болванкой по колу, оказалось делом не простым. Чаще, удары приходились на деревянную часть рукоятки, сразу за металлическим набалдашником. Да и ударов-то тех было не больше пяти. Металлическая часть просто отвалилась от рукоятки кувалды. Что делать? Звоню в часть, объясняю, что мне выдали негодную инструмент и прошу прислать бульдозер или роту солдат с кувалдами. Ответ был- "Жди! Уже отправлена рота из сержантской школы."
Сижу в будке у тёплой печки. Жду.
Прибывает открытая машина и из неё высыпаются и строятся передо мной 10 заиндевелых солдат. Я вижу, что это те же самые ребята из той, первой, роты, с которыми я начинал служить, из которой я уехал в госпиталь. Они такие аккуратненькие, в чистых шинелях, застёгнутых наглухо, в начищенных до блеска сапогах. Шапки-ушанки аккуратно завязанные под подбородком. А я-то перед ними весь такой "крутой", в своей укороченной шинельке, подпоясанной не солдатским коричневым, а чёрным, матросским ремнём, в шерстяном шарфике. И в валенках.
Старший подразделения (Я даже запомнил, что его зовут Сергеем), рапортует мне, отдавая честь, что они прибыли в моё распоряжение. Остальные ребята стоят по стойке смирно. Я, поначалу думал, что они прикалываются и просто делают вид, что не узнают меня. Но, поняв, что это всё серьёзно, командую:"Вольно! Взять по кайлу в руки и приступить к откалыванию угля."
И вот они, как муравьи, не поднимая голов, "пахали" до ужина. Мне стало не по себе, от мысли, что, не попади я тогда в госпиталь, то поехал бы с ними служить и тоже стал бы таким же безропотным болванчиком.
Цирк. Наш командир. Бусинка 20
Были в моей армии не только будни и наказания, но и культурные развлечения. Какая-никакая, но культура-то солдату нужна. Наш лейтенант, командир роты, решил заняться нашим интеллектуальным развитием и повёл нас в цирк.
Мы, солдаты, все начищенные, отутюженные, строем проходим мимо контролёрши в цирке. Последним шёл наш лейтенант одетый по гражданке. На его мелкой, тщедушной фигуре, длинное пальто смотрелось, как попона на крокодиле. А уж шляпа - котелок, прикрывающая сверху всё его узкое лицо, делала капитана просто смешным. Ну, в общем, картина та выглядела так - красавцы солдаты, наполненные радостью перед будущим представлением, строем, пройдя билетёршу, совсем забыли о своём командире. Контролёрша, пожилая, повидавшая в цирке всяких зверей, женщина, сразу углядела в нашем капитане натурального "зайца". А тот, такой маленький и жалкий, пытался обратить наше внимание на себя, восклицая громко:"Ребята, я здесь. Меня не пускают в цирк. Ребяяята!"
После того, как мы поручились за лейтенанта, нам его вернули.
Вообще наш лейтенант был в своём роде, человеком уникальным. Он умудрялся напиться даже там, где вообще не продавали спиртное.
Праздник удался, мы вернулись в наш военный городок весёлые и счастливые, по дороге, конечно, занеся домой нашего командира.
Замполит. Бусинка 21
Не могу, не упомянуть о нашем замполите части. Мне запомнилась его редкая фамилия на всю жизнь. У меня сложилось впечатление, что замполитов очень хорошо учили. Они хорошо знали, до мелочей, внутреннее устройство армии и поэтому каждый из них, в тайне, мечтал её покинуть. Наш замполит, майор Иванов, имел одно интеллигентное увлечение. Он собирал и сам изготовлял эстампы. Вот, собственно, на эстампах мы первый раз и столкнулись с майором. Это было в то время, когда я ещё убирался в кабинете заместителя части по тылу. Полковник попросил меня забрать его парадную шинель из швейной мастерской нашей части, находящейся в здании клуба. К ней, к шинели, пришивали там новые, полковничьи, погоны. Солдат — портной отдал мне шинель и сказал, чтобы я накинул её себе на плечи, как на манекен, чтобы она не помялась. Я шёл к выходу по длинному коридору клуба. Навстречу мне из столярной мастерской вышел майор Иванов. Офицер держал в обеих руках по, вставленному в новые рамки со стеклом, эстампу. Он идёт, задумавшись, улыбаясь самому себе. Обычно замполит ходил в очках, но теперь, в такой мороз, перед выходом на улицу, он их не надел.
Я, как и любой солдат, при встрече со старшим по званию, отдаю майору честь. Он, подслеповато щурясь, мельком взглянул на встречного и, очевидно, первое, что бросилось ему в глаза это, офицерская шинель и полковничьи погоны. Замполит, на "автомате", бросает из правой руки эстамп на пол в уверенности, что отдаёт честь полковнику. Картинка, падая, разбивается вдребезги.
Я догадываюсь, что офицер принял меня не за того и громко, продолжая отдавать честь, произношу:
- Здравия желаю, товарищ замполит части!
Сам же понимаю, что нужно бы помочь человеку собрать останки его разбившейся картинки. Но если я сейчас наклонюсь, то, невольно, полы полковничьей шинели коснутся пола. И я выдаю следующую фразу: "Товарищ майор, я, к сожалению, тут не один и поэтому не могу вам помочь."-намекая на то, что я с шинелью.
Майор Иванов, в совершенной растерянности от ситуации и моих слов, достают из кармана свои очки и, поскольку левая рука у него занята вторым эстампом, не может их надеть себе на нос. Он просто поднёс очки к глазам и тут увидел стоящего перед собой идиота(меня), который, нацепив на себя полковничью шинель, отдаёт ему сейчас честь.
И он понимает весь комизм ситуации. Вот что значит настоящий интеллигент. Майор Иванов произносит в сердцах:"Какой же я дуралей! Вы, солдат, меня извините". И он громко расхохотался.
Прощание. Бусинка 22
Так, в солдатских буднях и праздниках, пронеслись 4 месяца моей службы. И в один из солнечных дней, приглашает меня к себе старшина Левинсон и с грустью в голосе заявляет на гражданском языке, почти как городничий, из комедии "Ревизор":
"Сынок, я должен сообщить тебе пренеприятнейшее известие. Пришли документы медицинской комиссии."
Я, подражая Левинсону, произношу:"Пижжж..ец! Не комиссовали!"
Старшина, успокоительно:"Комиссовали! Ты должен, не позднее сегодняшнего ужина, покинуть территорию части. В твоём лице, солдат, мы теряем одного из лучших защитников нашей Родины. Иди, прощайся со всеми друзьями. Обмундирование, уж ладно, возьми с собой.»
Я, расчувствовавшись, обнял Севелат Яковлевича и на его прощальную речь, выступил с ответным словом:"Слушай, старшина, вот тебе мой адрес в Питере. Ты был мне здесь, как мать родная. Всегда буду рад принять тебя в нашем доме. – И засмеявшись, добавил - Но, без ночёвки и с подарками." (И нужно сказать, что старшина, впоследствии, иногда, заезжал ко мне домой, и мы выпивали с ним, под килечку, по рюмке водки. А теми простынями, наволочками и ещё многим другим, что привозил с собой в подарок Севелат Яковлевич, наша семья и все наши родственники, пользовались ещё многие годы.)
И, вообще, мой дом стал хранением гражданской одежды для всех моих армейских друзей. Когда они сваливали в самоволку, они у меня переодевались. А родители моего армейского друга, Витальки, стали для нас почти родственниками. Они приезжали к нам в Ленинград, мы ездили в отпуск к ним, в Днепропетровск.....
Я был рад, что моя дочь сможет гордиться тем, что в военном билете у её отца стоит русским по белому -
Наименование военной специальности - "Мастер стрелкого вооружения и средств ближнего боя."
Я честно вам скажу, что очень переживал о том, что так быстро закончилась моя военная карьера. Но, в то же время было такое чувство, что я всё же без армии обойдусь, но одна мысль тревожила меня тогда, а как же вооружённые силы страны смогут обойтись без меня?!
Продолжение: