Глава 25
Ее ресницы затрепетали. Или ему показалось? Он сидел рядом и внимательно изучал ее лицо. Оно оставалось неподвижным, словно каменное изваяние.
Значит, показалось, – со вздохом подумал он и откинулся на спинку стула.
Он приходил к ней каждый день, как только ее разрешили навещать. Но Вера упорно отказывалась открывать глаза.
– Ну что? Как у нас дела? – заглянул в палату дежурный врач. – Пришла в себя?
– Нет. Все по-старому, – отрицательно покачал головой Иштван.
– Странно. Она уже давно должна была прийти в себя, – задумчиво хмыкнул врач.
– Может, она просто не хочет? – тихо предположил Иштван. – Может, ей страшно открыть глаза?
– Что за ерунду вы говорите, молодой человек, – отмахнулся от него врач. —Ладно, вы наблюдайте, а я еще попозже загляну. Физически она уже должна идти на поправку.
Дверь захлопнулась. В палате повисла неподвижная тишина.
– Где я? – прохрипела Вера чужим голосом, с трудом разлепляя губы.
Иштван соскочил со стула и наклонился над ней:
– Ты в больнице.
– Мой ребенок? – снова прохрипел голос.
– Мне очень жаль, Вера. Девочка не выжила. Она еще не могла самостоятельно дышать, – прошептал Иштван и взял ее за маленькую прозрачную руку, безвольно свисавшую с больничной кровати.
Из-под ресниц непрерывной струйкой покатились слезы, оставляя на щеках мокрые соленые дорожки. Она плакала молча. Она заранее знала ответ, но этот вопрос не задать она не могла.
– Сандор? – снова разлепила непослушные губы Вера.
– У Сандора был перелом шейных позвонков. Он не выжил. Мне очень жаль, Вера, – со слезами в голосе ответил Иштван.
Вера ничего не ответила. Для Сандора слез у нее не нашлось. Только на душе с новой силой зазвенела оглушительная пустота. Проклята. Она словно проклята. Будь она проклята. Умирает все, что к ней прикасается.
– Ты иди домой. Мне нужно поспать, – хрипло прошептала Вера.
– Хорошо, – молча кивнул Иштван и осторожно пожал ее руку на прощание.
Неизвестно, сколько прошло дней. Вера не пыталась их считать. Она то и дело проваливалась в забытье и старалась не открывать глаза, чтобы никого не видеть. Каждый переживает свое горе по-своему. Вера предпочитала грызть свой горький камешек в одиночестве, когда никто не видел ее слез.
Когда ей стало настолько лучше, что она могла принять сидячее положение, она вспомнила про медальон. Лихорадочно шаря на груди, она все никак не могла его нащупать. От резких движений снова заболели сломанные ребра. Напоминая о себе, гулкими толчками запульсировала голень, плотно завернутая в ослепительный гипс.
– Иштван! – позвала она.
Иштван, который приходил к ней каждый божий день, поднялся с кресла, где он читал книгу, и подошел поближе.
– Что такое, Вера? Тебе что-нибудь нужно? – предупредительно спросил он.
– Мой медальон? Ты не знаешь, где он? – взволновано спросила она.
Он на секунду задумался и предположил:
– Вместе с другими вещами в больнице? Давай я пойду и разузнаю.
– Давай, – кивнула Вера, наблюдая, как за ним закрывается дверь и в первый раз окинула взглядом палату, в которой находилась
Обычная палата, довольно просторная. В одном углу кресло и столик, а в другом стоит вешалка для одежды и еще одно кресло. Все казалось нормальным, но странное предчувствие поселилось у нее в груди. Червячок смутного беспокойства. Подчиняясь неясному импульсу, она вновь осмотрела палату, и взгляд ее, зацепившись, остановился на кресле рядом с вешалкой. Там наблюдалось темное пятно, которого она не заметила в первый раз. После падения с лестницы у Веры сильно упало зрение, но она не ослепла. Там действительно что-то сидело. Вера могла разглядеть лишь смазанные очертания фигуры, но этого было достаточно, чтобы она содрогнулась от приступа тошнотворного страха. Потянувшись рукой к медальону, она нащупала лишь грубоватую ткань больничной рубашки. Задыхаясь от страха, она сползла вниз на подушку и крепко зажмурила глаза.
Звук открываемой двери и знакомая поступь торопливых шагов вернули ее к реальности. Она осторожно открыла глаза и увидела склонившегося над ней Иштвана:
– Вера, ты не спишь? В приемном покое сказали, что одежду при поступлении просто разрезали, иначе не снять было. Про медальон они ничего не знают. Возможно, цепочка порвалась, и медальон потерялся по пути в больницу.
Вера обреченно кивнула. Она ожидала подобный ответ. Иначе и быть не могло.
Она слабо махнула в сторону правого угла палаты:
– А что в том углу? У меня зрение слабое стало, ничего не вижу толком.
Иштван мельком глянул в угол и сказал:
– Кресло и вешалка для одежды.
– И больше ничего? – понимая, что ее вопрос звучит глупо, спросила Вера.
– Ничего! А что там еще должно быть? – немного удивился Иштван.
– Да и правда, что там еще может быть, – натянуто улыбнулась она и осмелилась кинуть в угол мимолетный взгляд. Оно все еще было там, и Вера поспешила отвести глаза.
– Кстати, я же принес твой рюкзачок. Там есть фотография твоей мамы. Я подумал, тебе пригодится, – спохватился Иштван.
Вера с жаром закивала головой и жадно потянула к нему руки:
– Достань фотографию, пожалуйста.
Приблизив фотографию поближе к лицу, она внимательно рассматривала очертания любимого лица. Краска под глянцевой поверхностью еще больше расползлась, но лицо все еще можно было узнать. Немного успокоившись и крепко прижав фотографию к своей груди, она закрыла глаза и прошептала:
– Спасибо, Иштван. Ты иди домой. Я немного посплю.
Еще через неделю она уже могла выходить во двор и немного прогуливаться, опираясь на костыль. Время шло к двадцатым числам августа и приближалось время выписки.
Каждый раз, проходя мимо угла с вешалкой, она старательно отворачивала голову. Она знала, что там увидит. Оно не уходило ни днем, ни ночью, молча наблюдая за ней, как матерый волчара, терпеливо выслеживающий свою добычу.
Теперь страх всегда был с ней. Равно как и боль потери. Страх и боль навсегда поселились в ее сердце. Она неустанно копалась в себе, виня себя во всех бедах, что случились с ней. Даже в смерти матери она стала считать виноватой именно себя, усердно поливая почву, на которой прорастало все больше жгучих ростков страдания.
В первые дни она не задавалась мыслью, почему Иштван постоянно навещает ее, хотя Маришка так ни разу и не пришла. Ведь в том, что Маришка обижена на нее, в конечном итоге тоже виновата она, – думала Вера.
– Иштван, а почему Маришка не приходит? – спросила она однажды.
– Не знаю точно. Занята, наверное, – уклончиво ответил он, стараясь не смотреть ей в глаза.
– Она винит меня в смерти Сандора? – прямо спросила Вера.
Иштван промолчал, не зная, что ответить.
– Я так и поняла, – горестно констатировала Вера.
– А ты почему каждый день приходишь? Разве ты ничем не занят? – она подняла на него вопросительные глаза.
Он посмотрел на нее с доброй улыбкой:
Кто-то же должен тебя поддерживать. Кроме нас у тебя здесь никого нет.
– Ну, ты не обязан приходить каждый день, – пожала плечами Вера.
– Не обязан, – глядя в пол, коротко ответил он и снова поднял на нее ласковые глаза. – Но мне хочется сюда приходить.
«Боже! Только не это!» – внезапно догадавшись, с ужасом подумала Вера и вслух сказала:
– Это все-таки нехорошо. Ты совсем забросил все свои дела. Родители наверняка ругаются.
– Мне все равно, – ответил он, глядя ей в глаза.
– Почему ты на меня так смотришь? – не выдержала Вера.
– Вера, нам нужно поговорить. Я не хочу, чтобы ты уезжала, – твердо сказал Иштван.
– Почему? – спросила она, заранее зная ответ.
– Ты мне нравишься, Вера. Даже больше, чем нравишься, – он смотрел на нее слегка потемневшими глазами.
– Но это невозможно. Я не могу, – сбивчиво отвечала Вера. – Мне и тебе нельзя, понимаешь.
– Почему? – теперь была его очередь спрашивать.
Вера задумалась, формулируя ответ:
– Иштван, ты замечательный человек. Ты мой очень хороший друг. Но я люблю другого. Того парня, чье фото было в медальоне. Я любила его, люблю и всегда буду любить.
– Ну и что. Его уже нет. Я смогу с этим жить, – последовал уверенный ответ.
Она с сомнением и жалостью смотрела на его взволнованное лицо:
– Если бы я встретила тебя до Сандора, тогда все было бы иначе. Тогда был бы шанс. Но не сейчас. Я больше не буду заходить в эту реку и мучать людей.
– Вера… – попытался возразить Иштван, но Вера подняла руки ладонями вперед, останавливая его.
– Не нужно ничего говорить. Ничего нельзя изменить. Ты прости меня, но больше сюда не приходи, – медленно сказала она и, отвернувшись от него, медленно заковыляла прочь.
В день выписки за ней заехала тетя Анжела, чтобы отвезти в аэропорт.
Обычно такая приветливая она едва смотрела на Веру. Лишь холодно кивнула ей в качестве приветствия и помогла уложить чемодан в багажник.
Вера знала, что она ни в чем не виновата перед тетей Анжелой, однако верила в то, что заслужила холодное к себе отношение. Давно позабытое чувство одиночества, никчемности и ненужности охватило ее с новой силой, словно чья-то чудовищная когтистая лапа дотянулась до нее из далекого детства и напомнила ей, кто она есть.
Всю дорогу до аэропорта тетя Анжела молчала. И только на стойке регистрации, когда чемодан Веры поехал по ленте в грузовой отсек, она остановилась на секунду и протянула ей письмо:
– Иштван просил передать это тебе.
– Нет, я не могу это взять. Мне нельзя, – замотала головой Вера.
– Возьми. Письмо тебя не укусит. Мальчик себе места не находит. Наверное, правильно Маришка говорит, что ты ведьма, – сунула она письмо в руки Веры и, гневно печатая шаг, пошла прочь.
Вера мяла письмо в руках, не зная, что предпринять. Маленький конвертик словно обжигал ей руки. Но не могла же она его выкинуть.
Опираясь на костыль, она медленно шла к зоне зала ожидания. Опустившись на свободное кресло, она посмотрела на конвертик в своей руке. Он не был запечатан, и кончик письма немного торчал наружу. По-видимому, письмо заранее прочитали перед тем, как передать адресату. Не уверенная, что она поступает правильно, она осторожно взяла письмо за выступающий кончик и потянула его из конверта.
«Вера, ты просила меня не приходить, и я выполнил твою просьбу. Я уважаю твой выбор, хотя мне и нелегко понять, почему ты так поступаешь. Я хочу, чтобы ты знала, что у тебя есть друг, который всегда будет ждать тебя. Помни, если тебе станет совсем плохо от твоего одиночества, ты всегда можешь написать мне, и я приеду к тебе. Навеки твой Иштван».
Вера была готова расплакаться от жалости к себе и Иштвану. Как жаль, что он не понимает, что ему опасно находиться рядом с ней. Она не может позволить своему другу умереть. Пусть это письмо будет ее талисманом, – решила она и положила его в свой рюкзачок рядом с фотографией матери.
До отлета оставалось три часа.