Пепел взвился в воздух, будто живой, и мир разорвался.
Аэлин ещё не успел вдохнуть, когда его хлестанула чужая смерть.
Остро. Слепяще.
Как если бы в его голову ударил раскалённый клинок.
Он увидел мгновение — короткое, как вздох: человек в серой накидке отступает, зажимая ладонью грудь; по пальцам течёт кровь, превращаясь в нити. Кто-то тянет их — грубо, хищно. Боль выталкивает сознание. Лицо убийцы скрыто серебряной маской, за которой не видно ничего — ни глаз, ни рта, одна только гладь:
Тень, которая отражает всех, кроме себя.
Вспышка погасла.
В реальность Аэлин рухнул, как мешок с пеплом.
Он перекатился на колено, задыхаясь. Земля под ним была скрипучей, серой, с прожилками бывших воспоминаний — это место уже пережило выбросы. Гул стоял в ушах; кожа дрожала, как после удара магической волной.
— Эй. Ты меня слышишь?
Голос. Резкий, живой, настоящий.
Чья-то тень сдвинулась; зазвенел металл. К нему наклонилась девушка — светловолосая, с приподнятой бровью и обнажённым клинком. Пол-лица прикрывала кожаная маска с узорами пограничников. Она смотрела на него внимательно, не отступая ни на шаг.
— Ты упал прямо передо мной. И пепел… — она приподняла голову, оглядываясь. — Это был выброс, да?
Аэлин попытался встать. Мир дрожал.
— Да.
— Тогда тебе повезло. Ближайший, кто мог поймать этот… — она махнула рукой, — пепельный удар, был только ты.
Он провёл рукой по лицу, находя пальцами остатки серой крошки на коже.
— Я не ловил. Это поймало меня.
Она фыркнула:
— Отличное знакомство. Но вообще, кто ты?
Он устало поднял глаза.
— Сейчас? Тот, кому надо уйти отсюда как можно быстрее. Выбросы притягивают тех, кто их вызывает.
— И кого же? — усмехнулась она, но пальцы крепче легли на рукоять оружия.
— Резчиков.
Девушка побледнела. На миг. Совсем чуть-чуть.
Он поднялся, надавил рукой на виски. Нити в воздухе тут же стали проявляться — тонкие серебристые линии, связывающие всё вокруг: землю, ветер, камни, каждого живого. Здесь, в долине между разрушенными арками древних Дервов, их было особенно много — будто место само хранило в себе тысячи историй, не желая отпускать.
— Идём. Пока ещё можем, — сказал он.
— Меня зовут Лисса, — проговорила она, будто защищаясь именем. — Ты, похоже, знаешь больше, чем я. А значит, я с тобой.
Аэлин посмотрел на неё долгим взглядом.
— Выбор невелик. Либо вместе, либо по кусочкам.
Она кивнула и последовала за ним.
Сальвар был соткан из памяти. Не метафорически — буквально. Каждая жизнь, каждый шаг, каждая клятва оставляли после себя нить. Их было бесчисленное множество, и все они переплетались, создавая историю мира. Ткачи умели видеть эти нити, трогать, связывать, лечить. Некоторые — менять.
Но были и те, кто мог обрывать.
Резчики.
Опаснейшие из всех магических отступников.
Их дар заключался не в создании — в уничтожении. Они могли схватить нить человека и перерезать её, лишив жертву прошлого, личности, разума. Всё, что было когда-то — исчезало.
Там, где проходили Резчики, оставались пустоты. Провалы в реальности. Эхо невозможных событий. Зеркала, отражающие не то, что происходит сейчас, а то, что случилось когда-то или могло случиться.
Никто не знал, откуда они взялись.
Но Аэлин знал одно: если они появились там, где он поймал выброс, — значит, кто-то убил Ткача. И сделал это недалеко.
Лисса старалась идти легко, но чувствовалось напряжение.
— Ты выглядишь так, будто у тебя есть план, — сказала она, — но при этом так, будто он тебе самому не нравится.
— План есть, — ответил он. — Но для начала нужно добраться до Серебряного Хранилища.
— Хранилища?.. — она запнулась. — Ты шутишь? До него семь клятвенных кругов. Его охраняют лучшие из Хранителей. И туда даже я доступа не имею.
— А теперь, — тихо сказал он, — его защищает всё меньше и меньше.
Она остановилась.
— Подожди. Ты хочешь сказать… выброс — это кто-то из круга охраны?
— Да.
Лисса выругалась.
— Чёрт. Тогда нужно бежать туда. Прямо сейчас.
— Я об этом и говорю.
Но они не успели сделать и десяти шагов, как воздух сзади дрогнул.
Лисса обернулась первой. Схватила его за руку, оттаскивая в сторону. Аэлин развернулся, одновременно высматривая нити. И увидел трещину в воздухе.
Разлом был узким. Но из него сочилась голубоватая дымка — знак временной пустоты.
— Ну и отлично, — буркнула Лисса. — Ещё эхо. Не хватало только…
Из трещины вышли трое.
Люди — но не совсем. Серые. Расфокусированные. Контуры лиц плавали, будто тени в воде. Лица — незавершённые, как рисунки, которые кто-то стёр и попытался нарисовать заново.
Резчики.
Лисса стиснула зубы.
— Три против двух. Чудесно.
Аэлин уже видел, что они собираются делать. Их пальцы, похожие на крюки, тянулись к нитям. Он почувствовал опасность слишком рано — как бывший Пепельный Ткач, он знал крепость чужой памяти, её вкус, её смерть.
— Береги глаза, — предупредил он.
И сорвал собственную нить.
Боль заполнила лёгкие. Но энергия, вспыхнувшая вокруг него, ударила в пространство, ослепив одного из Резчиков. Лисса бросилась на второго, рванула клинком, и тот рассыпался серым дымом.
Третий был быстрей.
Он метнулся прямо к Аэлину, вытянув крюк. Соприкосновение холодило кожу — не физически, а на уровне памяти. Воспоминания Аэлина стали ползти наружу, как вода из пробитой фляги.
Он увидел своего ученика — мальчишку лет пятнадцати.
Улыбку.
Взгляд, полный доверия.
И тот день, когда всё пошло не так.
— Нет, — сказал Аэлин. Глухо. Не себе.
Он схватил нить, которую Резчик тянул из него, и резко закрутил. Нить вспыхнула, разорвавшись. Резчик завыл — и исчез.
Лисса выдохнула, вытирая кровь с губ.
— Ты… ты мог такое сделать всё это время?
— Мог. И не хотел.
Она кивнула, всё ещё переводя дыхание.
— И что теперь?
Аэлин посмотрел на разлом, который начал медленно затягиваться.
— Теперь они точно знают, где мы. И кто с нами.
— Кто?
— Серебряная Ткачиха.
Имя не понадобилось.
И так было ясно, что за тем, кто носит маску Хора Памяти, стоят силы куда более страшные, чем Резчики.
Они шли долго, огибая Пустоши Эхо. Ветер приносил далёкие голоса, то похожие на шёпоты, то на крики. Иногда им попадались странные отголоски — тени людей, которые повторяли одно и то же действие вновь и вновь, не замечая никого. Остатки чужих воспоминаний.
Лисса то и дело бросала на него взгляды.
— Ты говорил, что был Пепельным Ткачом. Почему «был»?
Аэлин медлил с ответом.
— Потому что однажды я переплёл нить неправильно. И разрушил чужую память. Человека, который доверял мне. Моего ученика. Его личность… исчезла. Не полностью — он остался жив. Но стал тем, кем никогда быть не должен.
— И тебя изгнали? — тихо спросила она.
— Да.
— Это была ошибка?
Он посмотрел на неё так, будто впервые видел.
— Нет. Это была правда.
Лисса отвернулась, и какое-то время они шли молча.
— Слушай… — она остановилась. — Если ты думаешь, что я боюсь тебя из-за этого…
— Ты должна, — перебил он.
Она скривилась.
— Да, должна. Но почему-то не хочу.
Он удивился — не её словам, а тому, что услышал искренность.
— Ты смелая, — сказал он.
— Нет, — фыркнула Лисса. — Просто не люблю, когда мир рушат идиоты в масках.
Слова «в масках» прозвучали тяжелее, чем она хотела.
Первый клятвенный круг они нашли разрушенным.
Камни, некогда составлявшие идеальную окружность, были рассыпаны. Витки магических нитей висели в воздухе, пуская трещины. На земле лежал страж — молодой парень, с расширенными глазами, уже без сознания и памяти. Его нить была обрублена, свёрнута в пепел.
Лисса тихо выругалась.
— Они пробились. Настоящие Хранители никогда бы не ушли живыми.
— И он тоже не ушёл, — поправил Аэлин. — Он просто остался без себя.
Она стиснула кулаки.
— Хранилище открыто?
— Пока нет. Есть ещё шесть кругов. Но с каждым разрушенным защита становится слабее. Если Серебряная Ткачиха доберётся до Хранилища первой, она сможет изменить самые древние нити.
— Переписать историю мира?
— Да.
— С ума сойти… — прошептала Лисса. — И зачем ей это?
Он поднял с камня серебристый след — тонкий, будто проведённый ногтем.
— Чтобы исправить мир. По-своему.
Лисса замолкла.
Когда они достигли второго круга, тот ещё держался. Хранители стояли измотанные, но живые. Их нити образовывали сеть над тёмной землёй. Когда они увидели Аэлина, то вскинули оружие.
— Назови себя, — потребовал старший.
— Аэлин из Пепельного Круга. Ранее — Третьего звена Хора Памяти.
Лица Хранителей исказились.
— Предатель, — прошипел один. — Ты оставил нас, когда мир нуждался в тебе.
— Он не предатель! — Лисса шагнула вперёд. — Он спас мне жизнь. И убил троих Резчиков, которые шли сюда.
— Он привёл их! — отрезал другой.
Спор был бы долгим — но мир вдруг замер.
Воздух сгустился.
Из пустоты шагнула она.
Серебряная маска отражала свет луны так, будто её лицо плавилось. Движения — плавные, почти красивые. Пальцы — тонкие, уверенные.
— Аэлин, — сказала она, мягко, спокойно, почти ласково. — Я ждала тебя.
Он почувствовал холод в груди.
— Учительница.
Хранители вздрогнули. Лисса замерла.
— Почему? — тихо спросил он.
— Потому что мир сломан, — сказала она. — И мы должны его переписать. Я хочу вернуть Сальвару первозданный вид. Но мне нужен проводник в Хранилище. Ты — единственный.
Она потянулась к его нити.
И он понял: она собирается переплести его память со своей. Полностью подчинить.
Он почувствовал, как его прошлое, настоящее, он сам — становятся вязкими. Скользят.
Лисса крикнула его имя и бросилась вперёд. Серебряная Ткачиха отмахнулась движением пальцев. Девушка ударилась о камень, теряя сознание.
Хранители ринулись к ней, но Ткачиха подняла руку — и их нити скрутило в узел, заставляя их упасть на колени.
— Твой мир держится на лжи, — шептала она. — Но мы можем переписать всё. Вместе. Ты же всегда чувствовал, что нити нужно изменить.
Он помнил.
Чувствовал.
Её голос был тем же, каким она говорила, когда учила его искусству Ткачества.
Он шепнул:
— Прости.
И согнул собственную нить.
Сгибать нить можно было только вовне — чтобы влиять на мир.
Но согнуть внутрь…
Это означало разрушить себя.
Боль прожгла грудь.
Всё тело.
Всю память.
Он видел ученика.
Улыбку.
Всё, что потерял.
Серебряная Ткачиха закричала, почувствовав, что нить уходит от неё.
— Остановись! Ты исчезнешь!
Но он всё равно гнул её дальше.
Дальше.
Дальше.
Лисса, приходя в себя, увидела его лицо — спокойное. И поняла, что он делает.
— Не смей! — закричала она. — Ты не имеешь права решать один!
Он посмотрел на неё.
И улыбнулся.
Очень тихо.
— Кто-то должен удержать ткань.
И оборвал собственную нить.
Мир взорвался пепельным светом.
Лисса очнулась в тишине.
Серебряная Ткачиха лежала без сознания, связанная защитными нитями. Хранители оживали. Второй круг медленно стабилизировался — благодаря жертве, которой никто не просил.
Но Аэлина не было.
Только пепел.
И тонкая, теплая, упрямая нить, колышущаяся в воздухе.
— Он стёр себя, — сказал один из Хранителей. — Но мир не отпустил его полностью. Нить осталась. Такое бывает лишь тогда, когда человек уходит не до конца.
— Так он жив? — прошептала Лисса.
— Может быть. Но без памяти. Без прошлого. Он будет другим. Где-то в мире. В новой истории.
Лисса закрыла глаза, сжимая нить в кулаке.
— Я найду его. Как бы далеко он ни был. Как бы он ни изменился.
Хранители переглянулись.
— Это путь длиной в жизнь.
Она поднялась.
— Значит, мне есть чем заняться.
И, спрятав нить за пазуху, шагнула на дорогу, освещённую пепельным солнцем нового утра.
В мир, который едва не был переписан.
В мир, который теперь держался на одной оставшейся нити.
На нити того, кто однажды спас его.