Валерий Петрович никогда не думал, что его тёща, Тамара Ивановна, женщина строгая, как школьный устав, и аккуратная, как аптечные весы, способна на что-то, от чего у него отвиснет челюсть. Шестьдесят восемь лет, седые волосы в идеальном пучке, платье всегда до колена, брошь с камеей и вечное выражение лица «я всё про тебя знаю, но пока молчу». Когда дочь Лена уезжала в командировку на две недели, Валерий Петрович внутренне вздыхал: теперь придётся жить под одним крышей с этой крепостью морали.
Но в первый же вечер Тамара Ивановна поставила на стол бутылку «Массандры» 1983 года и сказала:
Валера, наливай. Сегодня я тебе расскажу, кем я была до того, как стала твоей тёщей.
Он налил. Из вежливости. Думал, сейчас начнётся про комсомол, про целину, про то, как она в 60-е на демонстрации знамя несла. Но Тамара Ивановна достала из шкафа старый потёртый чемоданчик, щёлкнула замками и вынула… пачку фотографий и несколько пластинок в бумажных конвертах без опознавательных знаков.
Это, Валера, Одесса, семьдесят третий год. Я там работала… ну, скажем так… в сфере развлечений.
Валерий Петрович чуть не поперхнулся крымским мускатом.
Тамара Ивановна в молодости была высокой, длинноногой, с копной чёрных волос и глазами, от которых, как она сама выразилась, «у моряков компасы размагничивались». В 1973-м ей было двадцать пять, и она пела в ресторане «Красный мак» на Дерибасовской. Не просто пела. Она была звездой подпольных вечеров, когда после официальной программы, где исполнялись «Подмосковные вечера» и «Катюша», зал запирали, свет притушивали, а она выходила в узком чёрном платье с разрезом до середины бедра и начинала то, что в советское время называлось одним страшным словом «западный репертуар».
Я пела Бреля, Пиаф, Дассена, даже «Битлз» пела, представляешь? По-французски, по-английски, по-итальянски. И всё это под гитару и контрабас, потому что рояль боялся. Рояль мог донести.
Валерий Петрович смотрел на фотографии: вот она в обнимку с какими-то подозрительно стильными молодыми людьми в узких брюках, вот стоит у микрофона в дымном полумраке, вот сидит на корточках рядом с огромным магнитофоном «Grundig», который тогда стоил как «Жигули». На одной фотографии она в мужской шляпе набекрень и с сигаретой в мундштуке. На другой — в кожаной куртке, обнимает какого-то бородатого типа, похожего одновременно на Че Гевару и Высоцкого.
А это, Валера, мой самый скандальный номер, улыбнулась Тамара Ивановна и поставила пластинку на старый «Аккорд».
Из динамиков полилось что-то медленное, тягучее, с хрипотцой. И голос. Её голос. Молодой, дымный, будто пропитанный коньяком и ночным морем. Она пела «Ne me quitte pas» так, что у Валерия Петровича мурашки побежали по спине. А потом, не переводя дыхания, перешла на «Yesterday», но не как все, а с каким-то надрывом, будто это не про вчерашний день, а про всю жизнь, которую у тебя отняли.
Я была, как сейчас говорят, неформалкой. Стилягой. Хиппи. Фарцовщицей. Всё сразу. У меня дома собирались поэты, которые потом стали диссидентами, художники, которые потом эмигрировали, и моряки, которые привозили мне пластинки из-за границы. Мы пили болгарское вино, курили болгарские сигареты и слушали запрещённое до утра. А утром я шла на работу в библиотеку, где официально числилась, и выдавала товарищам Ленина и Маркса.
Валерий Петрович налил ещё. Ему вдруг стало стыдно за все те разы, когда он мысленно называл тёщу «старой кошелкой».
А как же папа Лены? робко спросил он.
Ой, Валера, вздохнула Тамара Ивановна. Папаша… он был хороший человек. Честный. Партийный. Он знал, что я пою в «Красном маке», но думал, что это просто «Катюшу» под гитару. Я ему говорила: «Паша, не ходи туда, там дым коромыслом, тебе астма будет». Он и не ходил. А я… я жила двойной жизнью. Днём — примерная сотрудница библиотеки, вечером — королева одесской ночи.
Она достала ещё одну фотографию. На ней Тамара Ивановна стояла на сцене в обнимку с… Валерий Петрович чуть не упал со стула. Это был сам Утёсов! Молодой, улыбчивый, в белом костюме.
Это после концерта в филармонии. Он услышал, как я пою его «У Чёрного моря», но в джазовой обработке, подошёл и сказал: «Девочка, у тебя голос, как у меня в молодости, только лучше». И подарил мне свою пластинку с автографом. Я потом всю жизнь её прятала. Даже от Паши.
Валерий Петрович почувствовал, что краснеет. Ему вдруг захотелось встать и поклониться этой женщине, которая всю жизнь казалась ему воплощением серости и приличий.
А самое страшное было в семьдесят пятом, продолжила Тамара Ивановна, глядя куда-то в окно. Приехал к нам в Одессу один московский товарищ из органов. Слушал, слушал, а потом вызвал меня на беседу. Говорит: «Гражданка Руднева, вы поёте буржуазные песни, пропагандируете тлетворное влияние Запада. Мы можем вас посадить». А я ему: «Товарищ майор, а если я спою вам «La Vie en rose» так, что вы заплачете, вы меня отпустите?» Он посмеялся, сказал: «Пой». Я спела. Он плакал. И отпустил. И даже подарил мне французские духи, которые у его жены стояли без дела.
Валерий Петрович уже не знал, смеяться ему или плакать. Он смотрел на эту женщину, которая всю жизнь прожила рядом, варила ему борщ, ругала за нечищеные ботинки, и не мог поверить, что это та самая роковая красавица с Дерибасовской.
А потом я встретила Пашу, тихо сказала Тамара Ивановна. Он был такой… надёжный. Сказал: «Тома, выходи за меня, я тебя из этого дёгтя вытащу». Я и вышла. Пластинки спрятала, платья с разрезами сожгла, голос… голос тоже спрятала. Родила Лену. И стала той, кого ты знаешь. Но иногда, когда все спят, я ставлю старую пластинку и пою. Тихо. Чтобы никто не слышал.
В комнате повисла тишина. Только старый «Аккорд» тихо шипел иглой по закончившейся дорожке.
Тамара Ивановна вдруг встала, подошла к зеркалу, поправила пучок и сказала обычным своим строгим голосом:
Всё, Валера, хватит воспоминаний. Иди картошку чисти, а то Лена приедет голодная будет.
Но в глазах у неё плясали те самые одесские огоньки, которые когда-то сводили с ума моряков и майоров КГБ.
А ночью Валерий Петрович не спал. Он лежал и думал: вот же она, жизнь человеческая. Вся в тайниках и потайных ящиках. И самая главная тайна может оказаться не в сейфе банка, а в старом чемоданчике под кроватью у собственной тёщи.
А утром, когда Тамара Ивановна, как обычно, в своём сером платье и с пучком, ставила чайник, он подошёл к ней, обнял за плечи и тихо сказал:
Тома… Тама Ивановна… спойте мне ещё раз ту, французскую…
Она посмотрела на него удивлённо, потом улыбнулась той самой улыбкой с фотографии 1973 года и, не отходя от плиты, запела «Ne me quitte pas» так, что у Валерия Петровича снова побежали мурашки.
И в этот момент он понял: вот она, настоящая страсть. Не в постели, не в объятиях. А в том, чтобы в шестьдесят восемь лет суметь сохранить внутри себя двадцатипятилетнюю девчонку, которая пела запрещённые песни под одесским небом и заставляла плакать майоров КГБ.
И никаких пикантных подробностей не понадобилось. Только голос, старый чемоданчик и бутылка «Массандры» 1983 года, которая, кстати, оказалась очень кстати.