Никто не знал, откуда он появился. Просто однажды на краю деревни, в заброшенном доме с покосившимся крыльцом и окнами, затянутыми паутиной, поселился незнакомец. Высокий, бледный, с глазами, словно две темные проруби. Назвался Варламом.
Вначале к нему относились с настороженностью. Кто-то шептался, что он пришел с болот — оттуда, где тропы ведут в никуда, а туман шепчет имена ушедших. Но Варлам не вызывал открытой враждебности: держался тихо, ни с кем не ссорился, лишь изредка бродил по лесу, собирая травы.
Со временем о нем стали говорить. Будто бы он мог предсказывать погоду, лечить болезни и даже заглядывать в будущее.
Сначала к нему ходили робко — за советом, за помощью. Потом — смелее. А потом... вообще по любой мелочи к нему обращались.
Но чем больше просили, тем сильнее в нем росла жажда. Не денег. Не власти. Жажда знания. Настоящего. Запретного.
И вот однажды он исчез.
Просто не вышел утром за водой. Дверь его дома была распахнута, на столе остыл чай, а на подоконнике лежал раскрытый травник — будто Варлам отвлекся на миг и не вернулся.
Три месяца деревня жила без него. Кто-то радовался — мол, «нечистый ушел, и ладно». Другие вздыхали: без Варлама хвори стали цепляться крепче, а беды — приходить чаще.
А на четвертый месяц он вернулся.
Тихо, без предупреждения. Просто стоял на окраине в сумерках — высокий, бледный, с глазами, потемневшими до цвета ночного неба. В руках он держал книгу.
Не потрепанный травник, не старинный фолиант. Что-то... неправильное. Обложка пульсировала в тусклом свете, будто живое сердце, а страницы, если присмотреться, казались то ли ледяными, то ли стеклянными. Буквы на них двигались, складываясь в узоры, от которых рябило в глазах.
Сначала никто не заметил перемен. Варлам по-прежнему лечил, помогал, отвечал на вопросы. Но с каждым днем его голос становился глубже, а взгляд — холоднее.
А потом начались странности.
К нему пришла мать с больным ребенком. Варлам провел рукой над мальчиком, и жар спал. Но вскоре соседи заметили: ребенок больше не плачет. Не смеется. Только смотрит в одну точку, а его глаза иногда вспыхивают тусклым синим светом.
Пришел старик с хромой собакой. Колдун прошептал несколько слов — и пес снова бегал как молодой. Но с той ночи он перестал есть. Только пил воду — много, слишком много. А по ночам выл, так что душа переворачивалась.
Люди зашептались. Но страх не остановил их: когда беда стучала в дверь, они все равно шли к дому на окраине.
А Варлам все читал. Все шептал. Все менялся.
Однажды в деревню вошел странник — молодой, красивый. Сказал, что ищет пропажу. Пошел к колдуну.
— Ты украл то, что не должен был, — сказал он, глядя на книгу. — Верни это.
Варлам улыбнулся. Зубы его стали длиннее.
— Возьми, если сможешь.
Странник не успел уйти. Двери дома захлопнулись сами. Окна покрылись инеем изнутри. А утром на дороге к болоту остались лишь следы, будто кто-то волоком тащил тело. На пороге дома лежал клочок одежды с вышитым солнцем.
С тех пор Варлам перестал выходить. Но люди все равно шли к нему — кто за помощью, кто из любопытства. И каждый, кто переступал порог, оставался там.
Потому что Варлам больше не был человеком.
Старики говорили, что он стал «воротами» —
вратами в то, что лежит по ту сторону мира.
И теперь, до сих пор, когда ночь опускается на деревню, из окон его дома льется свет — не теплый, а холодный, как лунный. И если прислушаться, можно услышать:
— Заходи. Я жду.
Только не спрашивай, что ждет внутри.