В 1990 году 85-летняя Нино Гегечкори согласилась на интервью грузинской газете. Журналист задал, пожалуй, самый тяжелый вопрос о муже и тех страшных обвинениях, которые прозвучали на процессе.
О списке из 760 женщин, о сплетнях про принуждение и черные автомобили, которые якобы увозили незнакомок с улиц прямо в особняк Берии.
В то время Нино жила в киевской квартире и уже не вставала с постели. Ее жизнь подходила к концу, и многие на ее месте, возможно, попытались бы оправдаться или отстраниться от прошлого.
Но она не отреклась.
Одна пара обуви на двоих
Нино родилась в 1905 году в грузинском селе Мартвили, в семье обедневших дворян. Когда девочке было двенадцать лет, умер отец, и мать осталась одна с детьми на руках без средств к существованию.
Вскоре родственник Саша Гегечкори забрал Нино к себе в Кутаиси. Там девочке пришлось батрачить в доме некоего Раждена Хундадзе, работать за кусок хлеба и посещать школу. Труд был непосильным для подростка, и вскоре Нино заболела.
Жили они очень бедно. Жена Саши берегла единственную пару приличных туфель и не давала носить их каждый день. В школу Нино приходилось ходить в старье. Стыдясь своей бедности, она избегала центральных улиц, пробираясь переулками.
Дядя Саша был убежденным большевиком, и его часто арестовывали. Жена ходила к нему на свидания в тюрьму, а юная Нино бегала с ней, девочке ведь было все интересно. В той же камере сидел еще один молодой человек в круглых очках. Он запомнил ее.
Встреча на скамейке
Весной 1921 года, когда Грузия уже стала советской, Саша Гегечкори получил назначение в Тбилиси. Шестнадцатилетняя Нино переехала вместе с ним, а отношения с женой дяди совсем разладились.
Однажды по дороге в школу ее догнал тот самый молодой человек из тюремной камеры. Это был Лаврентий. Ему было двадцать два года, и он уже работал в ЧК. Выглядел парень не слишком презентабельно, на нём было пальто не по размеру, студенческая фуражка и неизменные круглые очки. Он остановил ее и признался, что давно о ней думает, а потом пригласил на встречу.
Нино пришла на свидание в парк Надзалаведи, район был ей знаком, там жила сестра. Они сели на скамейку, и Лаврентий сказал прямо, что полюбил ее и хочет, чтобы она стала его женой.
Он сразу же объяснил причину такой спешки, мол, власть отправляет его на учебу в Бельгию изучать нефтяную промышленность, но есть жесткое условие - за границу выпускают только женатых сотрудников.
Нино думала недолго. В доме родственников она чувствовала себя батрачкой, и по сути чужим человеком. Собственная семья казалась ей билетом на свободу. Она молча приняла предложение.
Свадьбу сыграли стремительно, никого не предупредив. По городу тут же поползли слухи, что девушку похитили. Много лет спустя Нино терпеливо объясняла, что никто её не крал, решение было добровольным.
Кстати, бельгийская командировка так и не состоялась. Поездке мешали то одни обстоятельства, то другие, а потом Берия настолько погрузился в государственные дела, что заграница перестала интересовать начальство.
Тридцать лет рядом
Их сын Серго родился через три года после свадьбы, в 1924-м. Нино времени даром не теряла, она училась и в 1926 году получила диплом агронома, после чего устроилась научным сотрудником в сельскохозяйственный институт.
Семья жила скромно, как и полагалось в те годы, ведь излишний достаток мог вызвать подозрения, поэтому партийные функционеры старались демонстрировать простоту быта.
Берия буквально пропадал на службе. Он уходил рано, возвращался затемно. Работа поглощала его целиком, и времени на жену с ребенком почти не оставалось.
В 1938 году Берия возглавил НКВД и семья переехала в Москву. Нино устроилась в Тимирязевскую академию агрохимиком.
Шли годы. Сын вырос, стал инженером и женился на Марфе Пешковой, внучке Максима Горького. Появились трое внуков. Лаврентий обожал их и, когда удавалось, с удовольствием возил на дачу - в роли деда он был счастлив.
Жены партийных руководителей того времени придерживались негласного правила не лезть в служебные дела мужей. Нино занималась хозяйством, растила сына и никогда не расспрашивала о работе в наркомате.
Июнь 1953 года
Все рухнуло вечером 26 июня. Лаврентий, как обычно, ушел утром на совещание, но к ночи домой не вернулся. Через несколько суток пришли и за Нино, и за Серго. Без каких-либо объяснений их развели по разным тюрьмам. Первой мыслью Нино было, что произошел переворот, и новая власть расправляется со старой.
Нино оказалась в Бутырской тюрьме, в одиночной камере с особо строгим режимом содержания.
Условия были изматывающими. Обстановка камеры была устроена так, что арестантка не могла толком ни отдохнуть, ни найти удобное положение. Следователи вызывали ее ежедневно, настаивая, чтобы она дала показания против мужа. Но Нино ответила, что никаких свидетельств от неё не дождутся. Допросы со временем прекратились, но заключение продолжалось.
Обвинения, которые ей предъявляли, казались порой абсурдными. Ее обвинили в «использовании госимущества в личных целях» за то, что она якобы заказала самолет для перевозки ведра земли - красной почвы из другого региона, необходимой для лабораторных исследований. Другим «преступлением» посчитали эксплуатацию наемного труда. Когда-то портной из Тбилиси сшил ей платье и получил за это деньги.
Но самым фантастическим было обвинение в том, что она якобы разъезжала на тройке лошадей с золотыми колокольчиками на упряжи. Лошади в ее молодости действительно были, но золотые колокольчики оказались чистой выдумкой следствия.
760 женщин
Однажды следователь снова вызвал на допрос. Он рассказал, что у Лаврентия Павловича было 760 женщин, якобы все они объявили себя любовницами её мужа.
Нино сначала молчала, а потом задала резонный вопрос: «А когда и как это могло быть?»
Она знала, что Лаврентий управлял разведкой и контрразведкой, курировал милицию, руководил сложнейшим проектом по созданию атомного оружия. Его график не предусматривал выходных. Ночные совещания, длительные командировки. Когда бы он физически нашел время на семьсот шестьдесят романов?
У Нино была своя версия происходящего. Она считала, что эти женщины служили в разведке, выполняя агентурную работу по сбору информации. Лаврентий обладал исключительной памятью и лично контролировал каждого агента, помня всех без записей.
После ареста шефа этих сотрудниц начали допрашивать.
Что им оставалось делать? Признаться в шпионской деятельности или назвать себя информаторами было опасно. Гораздо безопаснее для жизни было заявить о личной, интимной связи с начальником. Именно так Нино объяснила это следователю, но тот лишь промолчал.
Весной 1954 года следствие решилось на жестокий психологический эксперимент. Нино вывели во двор и объявили, что прямо сейчас, на её глазах, расстреляют Серго.
Ей сказали, что это последняя возможность спасти сына. Нужно лишь дать необходимые показания. Нино стояла молча, не проронив ни слова, даже когда прозвучали выстрелы. К счастью, это была лишь инсценировка, рассчитанная на то, чтобы сломить её волю.
Сын остался жив. Но даже после такого чудовищного потрясения она не сказала ни слова и не подписала ни одной бумаги. Крепость не сдалась.
Свердловск и Киев
Нино провела в Бутырке шестнадцать месяцев. В конце 1954 года ее освободили, но это была не реабилитация, а административная ссылка.
Серго нашел место старшего инженера в научном институте Свердловска, и мать поехала за ним. Чтобы выжить, сыну пришлось сменить фамилию на Гегечкори. Оставлять фамилию «Берия» было опасно. Так они и жили под постоянным надзором - дом, работа, никаких гражданских прав. Ссылка длилась десять лет.
В 1964 году Нино тяжело заболела. Группа академиков написала ходатайство, и семье разрешили переезд в Киев. Там Серго устроился в НИИ по специальности. Мать жила рядом, а трое внуков помогали ей по хозяйству.
В Киеве было спокойно. Обычная хрущевка на окраине, четвертый этаж, три крохотные комнатки. Окна закрывали от солнца густые деревья, улица была спокойной. Нино передвигалась по квартире только с палкой, а выйти на улицу самостоятельно уже не могла, её прогулки заканчивались у порога. Страна забыла ее, государство вычеркнуло имя. В книгах некоторые историки даже писали, что жена Берии погибла в лагерях, просто никто не утруждал себя проверкой фактов, никого это больше не волновало.
Последнее интервью
Когда в 1990 году, в разгар Перестройки, грузинский журналист Теймураз Коридзе нашел Нино и поднялся на ее этаж, он увидел 85-летнюю женщину, прикованную к постели.
На вопросы о муже, репрессиях и женщинах Нино отвечала спокойно. Она утверждала, что ее муж не был виновником Большого террора, напоминая, что они переехали в Москву только в 1938 году, когда пик массовых репрессий уже прошел. По ее мнению, всю вину просто повесили на одного человека, потому что так было проще, ведь стране нужен был «козел отпущения».
Про историю с 760 женщинами она повторила то же, что говорила следователю полвека назад: это были агенты разведки, а не любовницы.
Она описывала Лаврентия без лишнего пафоса. Дома он был спокойным, никогда не повышал голос, любил детей, а когда появились внуки, то проводил с ними каждую свободную минуту. Нино верила в него до самого конца и не изменила своих убеждений.
Перед смертью она написала родным в Грузию письмо и попросила журналиста передать его. Там было всего несколько строчек:
«Жизнь приближается к девяноста годам. Прикована к постели. Без чужой помощи не передвинуться. Страна сильно изменилась. Но одно осталось неизменным любовь к Грузии и ко всем вам».
Одно слово она выделила особо — «неизменным». Написала его крупными буквами и дважды подчеркнула толстой линией.
10 июня 1991 года Нино Гегечкори угасла в Киеве в возрасте 86 лет. Она прожила на 38 лет дольше мужа, так и не отрекшись от него и не предав его память. Серго пережил мать на девять лет и скончался в 2000 году. Он написал книгу «Мой отец — Лаврентий Берия», в которой до последнего пытался оправдать отца.