Маргарита достигла того прекрасного возраста, когда можно себе многое позволить. Не бояться чужого мнения, не играть чужие роли, быть одной — чем рядом с кем попало. Это тот возраст, когда ты ещё не старый, но уже и не молодая дурочка с кучей комплексов и страхов.
Маргарита не выписалась бы из Москвы ни за что. Но нужно было помочь сыну — всего на год.
Жизнь иногда требует: оформить, подтвердить, перепрописаться.
Не в эмиграцию. Не на дауншифтинг. Просто — надо.
И конечно, именно в этот самый год она угодила в дату «31 декабря 2024-го» — дату, о которой тогда и не подозревала.
Потому что кто бы мог подумать: чтобы получить поддержку как предпенсионеру, надо не просто быть москвичкой в третьем поколении, а ещё иметь штамп именно в тот день, когда чиновникам показалось — «пора поставить точку».
А ведь её бабушка по маме жила здесь с 1928 года.
Мамино военное детство прошло в Спартаковском переулке.
Дедушка по папе служил в Московском художественном театре.
А она сама впервые написала слово «свобода» — не на митинге, а в школьной тетради, когда учительница поставила «отлично» за сочинение по Лермонтову.
Но теперь это не считается.
Теперь москвич — это не тот, кто помнит запах старых столов в библиотеке имени Ленина — смесь пыли, клея и тихого отчаяния студентов,
а тот, у кого в паспорте на 31.12.2024 стояла нужная печать.
В МФЦ ей объяснили:
— Увы, на 31.12.2024 вы не числились в Москве. Значит, не полагается вам ни ежемесячная выплата, ни бесплатный проезд, ни «Активное долголетие».
Маргарита посмотрела на девушку за стеклом и спросила — спокойно, почти с сочувствием:
— Вы серьёзно? Это так написано в законе? Один день?
— Да, — кивнула та. — Именно 31 декабря 2024 года.
— И это серьёзно? Из-за одного дня — остаться в новогоднюю ночь как Золушка, у которой карета превратилась в метро, платье — в халат, а туфельку вообще не выдали?
— Ну… да.
Маргарита задумалась. Потом спросила, уже почти шёпотом:
— А этот закон принимали… в трезвом состоянии?
Девушка слегка покраснела.
— Я не уполномочена комментировать…
— Понятно, — обречённо сказала Маргарита. — Значит, пьяные.
Девушка поняла: Маргарита не будет стучать кулаком по столу и требовать начальника.
— Может, вам в суд подать? — предложила она с такой искренней жалостью, с какой советуют заговорить зубную боль у бабки в подворотне — не веря в чудо, но и не зная, что ещё сказать.
— Зачем? — молвила Маргарита. — Закон написан так, чтобы в нём не было лазеек. А у судей в кармане лежит не Уголовный и Гражданский кодекс, а тоненькая брошюрка с одной фразой на все случаи жизни: «Не перечь. А то перестану тебя любить».
И вдруг, совсем не к месту, она мысленно докончила жалобным голоском Марьи Ивановны из «Формулы любви»:
«Статуя — она ведь тоже женщина несчастная. Она графа любит… А он пользуется этим. Не по-джентльменски... Бедная судья!»
Ещё она мысленно прикинула, сколько ей не дадут, умножив 13 231 рубль в месяц на пять лет:
На эти деньги можно было бы:
нанять актёра из МХАТ, чтобы он читал ей «Анну Каренину» вслух 5 лет, когда ей будет особенно грустно;
оформить подписку на «Яндекс Плюс» до пенсии внука (которого у неё ещё нет);
купить платье в бутике на Петровке и не смотреть на ценник с выражением лица, будто вам только что сообщили о смерти кота — того самого, что вы любили, баловали и даже кормили со своей тарелки форелью… (на самом деле он драл диван, но это — не суть.)
Маргарита вышла на улицу.
Мимо прошёл депутат — ну, или очень похожий на него: в пальто за полмиллиона и с охраной, которая держит зонт над ним, а не над собой.
Она не завидовала. Просто подумала:
«Ему не нужно быть где-то в нужный день. Ему достаточно — быть там, где решают, кто достоин, а кто — нет».
Ну и конечно, она злилась.
И ещё удивлялась: как можно управлять городом, где живут люди, как библиотекарь, который выкидывает книгу только потому, что читатель вернул её на день позже — хотя книга цела, а читатель — всё ещё голоден до слов.
Но потом подумала иначе.
«Закон-то, в общем, хороший.»
Просто… она его не прочла.
Решила: раз родилась здесь, значит, всё само приложится.
А оказалось: даже москвичке в третьем поколении нужно «вовремя оказаться в нужной строке».
Получив степень магистра, она научилась хорошо считать и давно поняла: на государственную пенсию не прожить. Поэтому она и не рассчитывала на те рубли, что теперь у неё отняли. Но принцип был не в деньгах, а в ощущении, что её вычеркнули из списка своих по формальному, нелепому признаку.
«Ну что ж, — подумала Маргарита, — в следующий раз прочитаю не только заголовок, но и мелкий шрифт».
Мысль эта тут же показалась ей нелепой. Да она не читает законы. Она вообще не очень внимательная. Но, положа руку на сердце, а кто их читает, эти законы? Адвокаты и те, похоже, читают их по диагонали.
И даже если бы она всё знала заранее, разве это что-то изменило бы? Если бы пришлось ещё раз выписаться из Москвы, уже зная, что она потеряет всё это, Маргарита всё равно бы сделала то же самое — чтобы помочь сыну. Потому что в тот момент это был единственный верный закон — закон семьи.
И это осознание примиряло её с несправедливостью. Она была там, где всегда была: в Москве — по духу, по рождению, по праву. Система могла назвать её «не своя», но это был голос из другого, чужого города, к которому она не имела отношения.