Набросок рассказа. Возможно останется в таком виде. Возможно будет большое произведение. Реальная история жизни моей прабабушки Маряши.
— Маряша! И ты тут... — с горечью в голосе сказал седовласый мужчина с бородой.
На вид ему было около семидесяти. Усталое лицо. Потёртый пиджак, заношенная рубашка, широкие брюки, затянутые армейским ремнём.
Он смотрел на пожилую женщину. Худощавую, бедно одетую. В платочке и незамысловатом платье. Женщина убирала чью-то могилу.
— Тут, — ответила Маряша.
— Дочка?
— Дочка, — равнодушно ответила Маряша.
— А я к жене пришёл. Ты, это… прости меня, Маряша. Времена тогда были, сама знаешь какие! Меня и так Бог наказал, видишь, без жены остался...
— Бог простит. Я зла не держу.
Маряша замолчала и отвернулась от мужчины. С горечью посмотрела на могилу своей дочери. Память уносила её в далёкое прошлое. Безжалостное, жестокое, но своё, родное.
— Мама! Мама! Ма-а-а!..
Маряша отодвинула занавеску на маленьком оконце, которое выходило на просёлочную дорогу. Дом Маряши стоял на краю деревни рядом с речкой. Старенький домик, построенный ещё её отцом. На улице уже темно, ничего не разглядеть. Неужели почудилось? Никак Маня, дочь её зовёт! Да на торфяниках она, на болотах. Не могла прийти. Да и ночь на дворе. Осень. Первые заморозки.
— Мама! Мама! Это я, Маша!
Нет, не почудилось. Маряша быстро набросила плюшевую душегрейку и выбежала на улицу. Голос доносился со стороны речки. Первый снег медленно опускался на землю. Холодный ветер обжигал лицо.
На тёмном фоне она заметила две фигуры, поднимающиеся с берега реки к дому. Фигуры едва различимы. Но материнское сердце чувствовало, что что-то неладное.
Разглядев в темноте приближающихся людей, она узнала свою Маню.
— О, святые угодники! Маня, ты ли это? Как ты сюда попала? С кем ты?
— Да это Валя, Степанкина дочка. Мама, там холодно. Обувь промокла и одежда вся сырая, никак не высохнуть. Переобуться бы во что-нибудь сухое?
— Сейчас, сейчас, милая. Бегом на печку греться. Сейчас что-нибудь придумаю.
Дверь хлопнула, и девушка юркнула на тёплую печку греться. А Маряша принялась хлопотливо готовить ужин. Достала ухватом горшочек с картошкой, нарезала хлеба, сбегала в погреб за грибами с капустой и поставила большой самовар на стол.
— Маня, слезай-ка, будем ужинать.
Маня, девушка-подросток в длинной рубашке, в валенках и душегрейке, спустилась с печи и села за стол, жадно поглощая всё, что мать приготовила. Никогда раньше пища не казалась ей столь вкусной.
— Мам, ругаться будут. Ты обувь-то дай, да я обратно побегу.
— Куда теперь бежать ночью? Тут десять километров по берегу до торфяников. Утро подожди. Утром видно будет.
— Ну, мама…
— На печь, я сказала!
Девушка и не возражала. Забралась под овчинный тулуп, оставшийся от отца, свернулась калачиком и заснула.
Маряша помолилась Богу в красном углу и отправилась спать на свою железную кровать.
Утром их разбудил громкий стук в дверь. Кто-то отчаянно барабанил в сени.
— Маряша, открой! Маня сбежала с торфяников. У тебя она? Открывай, говорю!
Маряша узнала голос председателя. Как такому гостю не открыть?
— Пётр Васильевич, заходите, выпейте чаю, самовар горячий стоит.
— Некогда мне чаёвничать, Маряша. Твоя дочь сбежала. Я обязан доложить! Ты же понимаешь, какие нынче времена?!
— Что ж не понимаю. Понимаю.
— Такой поступок — дело рук врага народа. Покинуть рабочее место, оставить товарищей! Нам же план сдавать!
— Ведь ребёнок же она! Ноги промерзли! Переобуться пришла. Вся обувь прохудилась, да и здоровье подводит.
— Разве она одна такая? Страна нуждается в рабочих руках! Всем на фронт идти! Потом болеть будете. А сейчас я вынужден доложить куда следует! Прошу прощения. Маня! Ты где? Выходи немедленно!
— Дай же человеку согреться, бесчувственный ты человек! Совсем совесть потерял. Бояться Бога перестал. Погубишь людей! Как был дураком, так им и остался.
Потом состоялся суд. Сперва публично стыдили на колхозном собрании. Затем подключили партийцев.
Маряша смахнула скупую слезу.
— Ну вон какая ты тут молодая зато. Генка твой, тот еще озорник. Тебе бы тогда полечиться следовало. Может и рака никакого не было бы, и жила бы сейчас. Ай-ай-ай... На всё воля Божья. Позже приду, после Пасхи. Генка как раз из интерната приедет. Вместе придём.
Маряша направилась к выходу с кладбища. Подошла к бывшему председателю и тихо произнесла:
— На всё воля Божья. Мы все сироты остались с тех пор. Все сироты.
И Маряша неспешно побрела на автобусную остановку, ожидая транспорта в родную деревню. Большая деревня располагалась в километре отсюда, на берегу двух рек, окружённая густым сосновым лесом.
В стареньком доме всё оставалось таким же, как много лет назад. Старая русская печка, железная кровать, сундук в углу вместо шкафа. У окна стоял стол с самоваром, а в углу висели иконы.
— Господи, прости меня, грешную, — прошептала Маряша, осеняя себя крестным знамением. Зажгла лампаду и начала молиться.
Её иконостас был скромным. Несколько обгоревших икон да потрёпанный псалтырь. Тогда она была юной девушкой, когда большевики разрушали храм напротив её дома. Ярче всех возмущался Петька, до революции известный своим ленью и беспутством. Всегда плёл забор кое-как, бродяжничал по соседям, ел чужие щи. А как надел кожанку и получил нагоняй, возомнил себя важной персоной. Всех гонял.
Сердце Маряши разрывалось от боли. Только одна мысль крутилась в голове:
— Господи, спаси их заблудших. Не ведают, что творят.
Стояла и наблюдала, как пылал купол церкви. Мужики вытаскивали церковную утварь и швыряли в костёр. Вскоре толпа рассеялась. А Маряша подошла к пожарищу. Искала, что можно спасти. Среди груды обугленных вещей она обнаружила икону Спасителя. Краска местами обгорела, но образ чудом сохранился.
Рядом лежал обгоревший нательный крест священника и старый псалтырь. Оглянувшись по сторонам, Маряша поспешно собрала находки и скрылась в своём жилище, пряча ценности подальше от посторонних глаз. Время было тяжёлое.
Спустя годы иконы нашли себе новое место в домашнем красном углу. Маряша собственноручно вышила красивый рушник для них и повесила лампадку.
— Теперь всё на местах. Господи, спаси нас грешных. Не ведаем, что творим. Все мы сироты остались.
До ближайшего храма было тридцать километров пути пешком или на попутках. Но Маряша регулярно совершала паломничества туда по большим праздникам. Тихо, с молитвой прошла мимо неё жизнь. Похоронила дочь, вырастила внука Генку, дождалась правнуков.
Сейчас Маряша сидела у окна и ожидала приезда автолавки. На столе дымился горячий самовар. Накрыта белая скатерть. Пирожки с капустой и шанежки ждали гостей.
— Бабушка, а с чем чай пить будем?
— Можно вприкуску, а можно вприглядку.
— А что это значит — «вприглядку»?
— Глянешь на кусочек сахара и сделаешь глоток чаек.
Маленькая правнучка Маша долго смотрела на колотый сахар, пытаясь понять, как это работает. Ей казалось, что так невкусно.
Огромный рыжий кот лениво растянулся у теплой печки.
— Манька, перестань мучить кота. Ох-хо-хо! Бедная ты скотинушка, ни покой ты и заведена.
— Бабушка, а почему иконы немного почернели? И лиц на них почти не видно?
Маряша взглянула на девочку, затем перевела взгляд на иконы и перекрестилась.
— Это настоящее чудо, Машенька. Настоящее чудо.
— Как в сказке?
— Именно как в сказке.
Время прошло. Уже правнучка той самой Маряши молится перед теми самыми иконами. В руках держит старинный псалтырь из сожжённого храма. А на стене в красном углу висят иконы её прародительницы Маряши.
— Мама, я такие же иконы видела в храме.
— Конечно, они оттуда родом.
— Из нашего храма?
— Нет, дорогая. Тот храм давно сгорел дотла.
— Мама, как же так случилось, что он сгорел?
— Ах, доченька, непростые были времена. Простите нас, Господи, ибо не ведаем, что творим.