«Динамичные какие-то очертания», – подумал я, глядя на приближающийся остров.
Капитан пил вино, юнга пил пиво, а я пил «Байкал».
– О чем поговорим? – спросил капитан. – Только не об острове и не о напитках.
– Об автомобильных ароматизаторах, – предложил юнга.
Капитан щелкнул по пузырьку с маслянистой жидкостью, болтающемуся на гвозде.
– А что о них говорить? Висят себе и висят.
По периметру плота растекся сложный, многоярусный, с подвальными помещениями и мансардой, аромат. Подвальные помещения пахли вином, мансарды – бубльгумом.
– Ароматизаторы? – переспросил я. – У меня от них нос чешется.
– К деньгам, – буркнул юнга.
Через зеленое стекло бутылки он посмотрел на приближающуюся громаду острова.
– Зеленое все, – задумчиво произнес он. – Бирюзово-изумрудное.
– А остров и в самом деле зеленый, – сказал, всматриваясь в подзорную трубу, капитан. – Потому как весь покрыт каштановыми деревьями.
– Каштановыми? – переспросил я. – У меня от них нос чешется.
И я стал чесать нос, предвкушая встречу с каштанами.
Люблю почесать нос!
В сложной ситуации, столкнувшись с неразрешимым вопросом, с недосыпу или от глубокой усталости, почешешь бывало нос – и проясняются мысли. Есть в чесании носа свой особый, отрезвляющий, смысл.
Каштаны густо росли по всей поверхности острова, и нельзя было разглядеть, что скрыто под их раскидистыми кронами.
– Каштаны, – сказал капитан, – это хорошо. Есть, мне думается, среди них и тот самый каштан.
Юнга выронил бутылку и обернулся.
– Как, капитан? Неужели...
– Все может быть, – значительно ответил капитан. – Все может быть.
Я понял о каком Каштане идет речь и внутри у меня все похолодело.
– Но капитан, – пробормотал я, – ведь его же закрыли!
Капитан внимательно посмотрел на меня.
– Это Океан, – сказал он, – здесь ничего нельзя закрыть насовсем.
– Кое-что можно, – повернулся ко мне юнга, – и даже нужно, но сейчас речь о другом.
На нашем острове много говорили о Каштане.
Я вспомнил наш остров и легкая грусть коснулась моего сердца.
– Не трогай сердца грусть! – вскричал я и вскочил.
Почесал нос и пустился в пляс – наше, народное, душа нараспашку.
Хочешь отогнать грусть от сердца – танцуй русское народное!
Юнга подошел к капитану и что-то вполголоса ему сказал. Капитан оглянулся на меня, пожал плечами и пробасил:
– Швартуемся!
Я, не переставая танцевать, заточил багор и сухарей.
Мы с юнгой спрыгнули в воду – воды было по пояс – и пришвартовали плот к берегу.
Дно у берега было скользкое, зеленое и какое-то сукноватое.
Перед тем, как двинуться по песку к каштановым зарослям, я зачерпнул океанской воды и разбавил ей «Байкал».
Юнга посмотрел удивленно.
– Я тебе его для этого покупал? – спросил он.
Грусть коснулась моего сердца.
– Ну что вы там?
Капитан уже стоял под каштанами.
Листва беззаботно шелестела. С ветвей свисали ярко-зеленые "ежики" – то и дело какой-нибудь из них падал, раскалывался, и по траве, кувыркаясь, скакал влажный, блестящий кругляш.
По узкой, вымощенной тротуарной плиткой дорожке мы двинулись в глубь настоящего каштанового леса. Чирикали воробьи, гудел в кронах ветерок и со всех сторон слышалось мягкое мелодичное постукивание.
– Не остров ли это стукачей? – спросил я.
– А хоть бы и стукачей, – сказал капитан, – мы люди честные – нам скрывать нечего.
– А я всегда хотел оказаться на острове стукачей, – задумчиво проговорил юнга. – Чтобы им настучать.
– На кого? – удивленно спросил капитан.
– На орехи!
Сквозь листву синело высокое, совсем почему-то декабрьское, небо. Дорожка петляла, расплеталась и сплеталась обратно косичкой. Мимо нас проплыл неработающий фонтан, закрытый на обед продуктовый магазинчик. Заросли сгущались, а потом, из-за деревьев, вынырнула аккуратная, с гнутой спинкой, скамейка. И мы уже почти прошли мимо нее, как капитан хлопнул себя по лбу.
– О правиле скамейки забыли!
Юнга призадумался и тоже хлопнул себя по лбу. А я сделал вид, что хлопнул и возмутился:
– Как это мы, в самом деле, могли!
А потом уточнил:
– А что это за правило?
Юнга вытянул из-за пазухи кодекс Ковалиного братства, долго листал, слюнява пальцы и, наконец, громогласно прочел:
– Правило скамейки гласит: "Увидел скамейку – сядь и прочти хотя бы страницу".
Мы втроем уселись поудобнее и стали читать. Капитан читал Вампилова, юнга читал Чехова, а я читал этикетку на бутылке Байкала.
"Байкал алкоголсуз кyчтyy, – читал я, – газдалган суусундугу. Хош исти всiмдiк косымшамен жасалfaн, кант. Колемi: полтора литра. Просьба следить за шевелением губ. Сыfындылар: элеутерококк, кара чай, кант колери четыре боегучу".
– До Вампилова вообще не мог пьесы читать, – поделился капитан, поднимаясь с лавки и закрывая книгу.
"Косымшамен, – подумал я".
Мы продолжили путь. Каштаны стояли по-прежнему, воробьи чирикали по-прежнему, и нам уже стало казаться, что так и пройдем мы этот остров насквозь, ничего, кроме скамейки и фонтана, не увидев – а перестук между тем, мало-помалу становился все громче. За очередным поворотом каштаны вдруг расступились и нам открылась залитая солнечным светом лужайка, в центре которой стоял залитый солнечным светом бильярдный стол. Вокруг стола расхаживали с важным видом залитые солнечным светом мужики – двое, с киями наперевес. На журнальном столике пенилось в бокалах пиво.
«Если бы еще там колос нефильтрованный, – подумал я. – Я бы угостился, а так – ну его».
– Говорю тебе, так и было задумано, – оправдывался один из мужиков перед другим.
– Своим то пацанам не заливай, – отмахивался второй. – Закатил дурака, так и скажи.
– О чем спор мужики! – встрял юнга. – Иной дурак так умело шифруется, что его от приличного удара и мать родная не отличит.
– А кто у дурака мать? – спросил первый мужик.
– Теща – знаю кто, – пожал плечами юнга, – мать – не в курсе.
– Шли бы вы, а, – проворчал второй мужик.
«К-а-ак дал бы тебе в нос, – подумал я, – да перед капитаном неловко».
– Дай дорогу дураку, – сказал капитан и махнул рукой. – Продолжаем путь.
И мы продолжили путь.
– Это, получается, и были те самые стукачи? – предположил юнга.
– А кто их разберет, – ответил капитан. – Пока стучат не на тебя – в каждом стукаче видишь порядочного человека.
На следующей лужайке также стоял стол, но вокруг него никаких мужиков не ходило. Шары были рассыпаны в беспорядке, несколько сверкали перламутровыми боками из травы.
– Сыграем, капитан? – спросил юнга.
– Успеется.
Лужайки стали попадаться все чаще. На некоторых из них столов было по два, а то и по три. У самых деревьев затравленно жались, коротконогие, американские. Вокруг них сновали девчонки.
– Эх, девчо-онки, – мечтательно протянул юнга.
На одной из лужаек играл солидного вида дядька с крысой на плече.
– Восьмым, через свояка, в среднюю, – пищала крыса дядьке на ухо.
Дядька слушался и уверенно вел.
– Жулики! – ругался дядькин соперник. – Вот выпью волшебного пива и будет вам!
«Выпил бы лучше Байкала», – подумал я и почесал нос.
Лужайки пошли еще чаще – одна на одной, буквально, в два яруса. А скоро каштаны совсем расступились, и мы оказались на краю широкой долины – изумрудной, овеваемой морским бризом. Долина – насколько хватало глаз – была заставлена бильярдными столами. В воздухе стоял несмолкаемый густой перестук. Кого тут только не было. Мужчины, женщины, юнцы, старики, пьяные и трезвые, курящие и не курящие, стройные и сутулые, толстые и тонкие, и все они ходили вокруг столов с киями, скрипели мелком, целились, разбивали и закатывали.
Спокойным уверенным шагом мы спустились в долину и подошли к первым столам. Столы были видавшие виды и вкушавшие вкусы – бока стесаны, лузы разбиты, сукно в крапинку, местами надорвано. Шары катались по таким столам точно пьяные. Вихляли из стороны в сторону, стукались белыми лбами и, уставшие, жались к бортам в поисках опоры. Игроки и сами были, по всей видимости, не совсем трезвы.
– Ты со мной трезвым бы поиграл, – горячился то один, то другой.
– Бильярд пьяных не любит, – прокомментировал капитан. – Но выпивших терпит.
«Я тоже пьяных не люблю, – подумал я, – но выпить не прочь».
– Разумничались тут, – проворчал кто-то.
Мы двинулись дальше.
Чем глубже мы заходили в долину, тем ухоженнее были столы и искуснее игроки. Во всяком случае, на каждый стол приходилось как минимум по одному приличному сопернику.
– Я совсем играть разучился! – кричал, потрясая кулачищами, степенного вида бородач. – Мне эти твои советы!..
Его противник разводил руками в растерянности:
– Я же как лучше хотел.
А бородач хохотал, запрокидывая голову.
– Хотел, как же! Это же из-за Катьки? Из-за Катьки, говорю?!
– Да, – обреченно вздыхал соперник. – Из-за Катьки.
За одним из столов мужики играли на отжимание.
– Семьсот девяносто два, – хрипел проигравший, касаясь носом земли. – Семьсот девяносто три.
Через него пришлось перешагивать. Чуть дальше играли по-кармановски – один игрок вместо кия использовал табуретку, второй – солдатский ремень. А каких тут только столов не было!
С зеленым сукном,
с синим,
с красным,
на четырех ногах,
на пяти,
был даже одноногий стол, напоминающий обеденный, накрытый клетчатой скатертью.
Были столы ровные, были бугристые, были спиралевидные и складывающиеся по методу флексагона.
– Эх, – вздохнул Юнга, – каких тут только столов нет!
«На любой вкус», – подумал я.
Юнга вдруг обернулся к капитану, глаза его горели.
– Капитан, – воскликнул он, – а вдруг...нет, ну а вдруг...вдруг здесь стоит где-то и стол моей мечты! Тот самый, что мне снится с детства.
– А это разве не он? – cпросил капитан, показывая на шикарный, в золотых вензелях и узорах сверкающий стол; за которым играли, хихикая, студентки медицинского колледжа.
Юнга долго смотрел, стиснув зубы, а потом отвернулся и отрезал коротко:
– Нет. Это не он.
– Ну, – задумчиво посмотрел на него капитан, – значит стоит поискать.
Юнга вытянулся в струну и щелкнул пятками.
– Я мигом, кэп.
И он умчался, лавируя между столами.
– Встречаемся через час, – крикнул ему вслед капитан. – Во-он у того дерева, – и он махнул рукой на дерево, возвышающееся вдалеке.
– По-онял, – донесся до нас голос юнги.
Мы с капитаном неспешно двинулись в сторону дерева, останавливаясь у столов и аплодируя особо удачным ударам.
Аплодировали мы по-бильярдному – щелкая пальцами. Когда же наконец мы подобрались к дереву, оказалось, что это не дерево, а еще один бильярдный стол – на дерево похожий. Сукно его было, как принято, зеленым, но вид имело обыкновенной густой листвы. Игроки сидели на ветвях и целясь, балансировали, чтобы не упасть. Забитые шары сыпались вниз, точно яблоки.
– Не могли бы вы, – обратился капитан к игрокам, запрокидывая голову. – Не могли бы вы на какое-то время оставить в покое правую дальнюю лузу. Мы хотели ли бы отдохнуть в ее тени.
– Не проблема, мужики, – донеслось сверху, – отдыхайте сколько влезет.
– Какие добрые игроки, – удивился я.
– Это потому, что они оторвались от земли, – ответил капитан. – Они теперь почти как птицы небесные. Слышишь? Напевают что-то.
Я прислушался.
Игроки, вполголоса, тоненько, выводили:
– Вот рука...ждет река..,
Мы сели на траву, прижались спинами к коре.
– А вы сами то хорошо играете? – спросил я.
Но он не ответил – он уже спал, надвинув фуражку на нос.
"Вот так всегда, – подумал я, – только решишь поговорить по душам – а всех в сон клонит".
Я сделал глоток Байкала, улыбнулся – вкуснотища – и стал осматривать окрестности.
Долину заливал солнечный свет. Блики прыгали по шарам и запонкам игроков, по небу тянулись невесомые, полупрозрачные облака и солнце катилось от одного горизонта к другому, как огромный, сияющий бильярдный шар.
– Ну, так, – ответил капитан. – Не то, чтобы хорошо. Но и в грязь лицом не ударю.
Теперь не ответил я. Я уже спал, обняв бутылку с Байкалом.
Капитан пожал плечами и снова уснул.
Мне снился один из цехов завода по изготовлению окон. Гудели станки, звенели бьющиеся стекла, хрипели генераторы, пылал огонь. Пискляво пело радио, перекрикивались с руганью мужики.
– Тащи ты сюда эту хреновину, – кричали одни.
– Бросай ее нахрен где лежала, – кричали другие.
Я нащупал у воротника наушники, вставил в уши и принялся за работу, слушая аудиокнигу.
"Червяков нисколько не сконфузился, утерся платочком и, как вежливый человек, поглядел вокруг себя: не обеспокоил ли он кого-нибудь своим чиханьем?".
Станок барахлил. Я стянул перчатки и отправился в каморку бригадира, чтобы сообщить ему о неисправности.
– А ты выпей бокал пива за четырнадцать секунд, – сказал бригадир. – Станок и заработает.
Он погрозил пальцем.
– Только ровно четырнадцать! Ни секунды мимо! Иначе – проснешься.
Он протянул мне бокал, я выдохнул, настроился, расстроился, обрадовался, зажмурился и...приступил.
Когда бокал опустел, бригадир закричал:
– Тринадцать! Тринадцать секунд. Сейчас проснешься!
Я икнул и проснулся.
– Ты чего икаешь? – спросил меня юнга и перестал трясти за плечо.
«Хочу и икаю», – подумал я.
И забормотал: «Икота, икота, перейди на Федота, с Федота на Якова, с Якова...".
Кто-то из игроков заикал. Над ним стали смеяться.
– Просыпайтесь, – тормошил юнга капитана. – Нашел.
– Что нашел? Кого нашел? – встрепенулся капитан.
Юнга подхватил из травы забитые шары и принялся ими жонглировать.
– Стол нашел! Стол мечты!
– Ну, молодец, – сказал капитан, – поздравляю.
– Нет, нет! – закричал юнга, – пойдемте я вам покажу!
И он потянул нас с капитаном за руки.
– Вот человек, – бормотал сонный капитан, перебирая ногами и цепляясь за столы, – ну нашел и радуйся. Чего же будить?
"Да, – подумал я, – довольно бестактно с его стороны".
Но вот юнга остановился как вкопанный, и я понял, что будил он нас не зря.
Сукно стола светилось бело-синими полосками. Каждая луза представляла собой точную копию колодца-журавля.
– Видите ручки, капитан, – приплясывал от восторга юнга. – После игры их крутишь – журавль забитые шары цепляет.
Борты спускались к сукну крутыми песчаными обрывчиками. В них чернели крошечные ласточкины норы. Прямо по сукну, через весь стол, извивалась ниточкой река.
– Серижа-а, – показывал пальцем юнга.
Над столом выгибался навес, изображающий звездную ночь, наблюдаемую из деревни Чернетово. Стоял стол на четырех, стройных, вырезанных из дерева, женских ножках. Причем каждая была обута в туфельку на высоком каблуке.
– Вот! – ликовал юнга. – Тот самый!
«Даже подумать нечего», – подумал я.
Капитан обошел стол, тронул мизинцем Серижу и поздравил юнгу.
– Давайте партию, капитан, – предложил юнга.
– Ну уж нет, – ответил капитан. – За таким шедевром и играть неловко. Давайте-ка лучше во-о-он туда.
И он показал на зеленеющий вдалеке стол, свободный.
Четвертый.
Юнга замахал было руками, но потом вздохнул и согласился.
– Играем на выбывание, – сообщил капитан, когда мы подошли к столу. – Только мы с юнгой – первые.
«Не очень-то и хотелось», – подумал я.
– Мы, кстати, все твои мысли слышим, – сказал юнга.
«Достоевский под часами», – подумал я.
– Ну под часами и под часами, – сказал капитан.
Капитан и юнга начали игру, а я поставил Байкал на борт стола и стал за игрой наблюдать, стараясь думать только о хорошем.
В середине партии к нам подошел усталого вида маркер, посмотрел на «Байкал» и всплеснул руками.
– Пацаны, ну вы чё! Ну со своим же нельзя.
Я замялся.
Юнга и капитан посмотрели с укоризной.
– Тем более, – добавил маркер, – у вас в Байкале рыбак плавает.
– Какой такой рыбак? – Не понял я.
– А вот приглядитесь.
Я пригляделся: по поверхности «Байкала» – в бутылке – действительно плавала какая-то крошка. Непонятно было только почему маркер окрестил ее рыбаком.
– Действительно рыбак! – удивленно воскликнул юнга.
"И этот туда же, – подумал я, – сговорились они что ли".
– Не сговорились, – ответил юнга, – сработал, в очередной раз, великий таинственный закон.
– Рыбак рыбака – видит издалека, – коротко сказал маркер.
– Точно, – щелкнул пальцами юнга.
Он вытащил из-за пазухи подзорную трубу – в вензелях и латунных узорах – и протянул мне. Я почесал нос, прижался глазом к окуляру, крутанул трубу раз, другой и направил на крошку.
На поверхности «Байкала» покачивалась, стуча веслом о борт, лодчонка, в ней сидел, вжав голову в плечи, старичок в панаме. Морщинистые руки сжимали тонкую бамбуковую удочку. Старичок мурлыкал под нос какую-то песенку – борода его при это шевелилась – шмыгал носом и сморкался в клетчатый платок.
«И сколько таких старичков я уже проглотил?», – подумал я.
– Ты его наверное с морской водой зачерпнул, – предположил капитан.
– Он видать от колонии отбился, – добавил юнга.
И мне объяснили, что по поверхности великого океана скользят редкие, но сплоченные, колонии рыбачков, каждая из которых насчитывает до сотни персон.
«Как планктон что ли?» – подумал я.
– Нет, – замотал головой юнга, – планктон сам по себе. Экономисты, юристы, офисменеджеры – их в океане тоже пруд пруди, но рыбачки – иного пошиба.
– И что мне с ним делать? – спросил я.
Юнга фыркнул.
– Нет для рыбака места желаннее, чем Серижа. Подцепим его на травинку какую-нибудь и на мой стол перенесем.
Я стянул с Байкала крышку, наклонил бутылку, крошку-рыбачка понесло к горлышку. Юнга сорвал колосок, осторожно подсунул под лодку и вытащил наружу.
Я посмотрел в трубу: старичок зажал удочку между колен, одной рукой вцепился в борт, второй – придерживал панамку. С конца удочки свисала невидимая леска. На крючке трепыхался крошечный карасик и казалось, что он висит в воздухе, сверкая серебряными боками.
Не дыша, держа ладони под колоском, мы прошли к юнгиному столу и спустили рыбачка в Серижу. Тот огляделся, усмехнулся полосатым берегам, тряхнул веслом, снял с крючка карасика и, нацепив на его место червяка, закинул удочку. Достал клетчатый платок и хорошенько высморкался.
– Вы доигрывать будете? – спросил маркер. – Или школьникам отдаю?
"Недолюбливаю школьников, – подумал я, – не всех конечно, но...".
Школьники вертели в руках кии – капитанский и юнгин – и изучали пробку от Байкала.
– Будем, – решительно ответил капитан.
Школьников как ветром сдуло. Я сел на траву и долго наблюдал как капитан с юнгой доигрывают партию. Капитан целился заранее, бил быстро, а юнга в свой ход долго кружил вокруг стола, примерялся, чертил в воздухе лучи, жмурился то левым глазом, то правым и тер кий тряпкой.
– Да ты будешь бить в конце концов или нет?! – не выдерживал капитан.
– Капитан! – возмущался юнга. – В шахматы я вас не тороплю.
Капитан в ответ ворчал.
Ближе к концу партии я уснул и мне снова приснился стекольный цех.
– Сейчас проснешься, – сообщил бригадир, – пятнадцать секунд.
Я проснулся.
Над долиной сгущались фиолетовые сумерки. Облака, покачивая розовыми боками, тянулись за горизонт над которым мерцала уже первая звезда.
– Я с тобой больше никогда играть не буду, – шипел сквозь зубы капитан.
Юнга стоял, скрестив руки на груди, нахмурившись и прокладывал траекторию для битка.
– Капитан, – отвечал он невозмутимо, – решающий шар.
Капитан погружал лицо в ладони, пачкаясь мелом, и стонал.
– Это какая партия? – спросил я.
– Первая, – невозмутимо ответил юнга.
Я хотел подумать что-нибудь эдакое, но сдержался. Я лег на траву, закинул руки за голову и стал смотреть в стремительно темнеющее небо. Из черной глубины выплывали, мерцали в сумерках далекие звезды. Слева и справа вспыхивали, рассеивались желто-зеленым, пятна света – это загорались то над одни столом, то над другим, накрытые зелеными плафонами лампы.
– Да бей ты уже, – прорычал капитан.
– Темно, – пожаловался юнга. – Биток с кием сливается.
В этот момент загорелись лампы над четверым столом – свет ударил в глаза, ослепил, заставил жмуриться и моргать. Юнга охнул.
– Охх!
Он выпрямился и снова заходил вокруг стола.
– От освещения, капитан, – пробормотал юнга, – очень многое зависит. Это я вам как фотограф говорю.
«Еще и фотограф, – хотел подумать я, но вместо этого подумал завуалированно, как-то краями – дома удобнее всего в домашних штанах».
– Согласен, – кивнул юнга.
Он прицелился, ударил и промахнулся.
Капитан подошел к столу, ударил, не целясь, и забил.
– Отличная партия капитан, – поблагодарил капитана юнга.
– Отличная от чего? – спросил капитан, приставил кий к столу, застегнул китель и махнул мне рукой. – Двигаемся дальше.
Юнга раздал незабитые шары школьникам и двинулся за капитаном.
На краю долины я обернулся. Над столами плыло желто-зеленое свечение, пели сверчки, в небе горели звезды. Пахло мелом и смолой. За долиной нас ожидал автопарк, сплошь состоящий из такси. Таксисты, засучив рукава, сновали от машины к машине и спрашивали друг у друга:
– На Белорусский надо? А на Казанский?
Время от времени какой-нибудь таксист сдавался, садился на пассажирское сидение и его везли на Казанский. А с Казанского он возвращался пешком.
Едва мы ступили в автопарк нас облепили таксисты.
– Да не надо нам на Казанский! – горячился юнга. – И на Киевский нам не надо! Насчет Брянск-Орловского я бы еще подумал.
– Нам вообще-то к центру острова, – сказал капитан.
Таксисты замолчали и расступились. Только один – лысый, бородатый юноша, стройный и красивый, хлопнул по крыше своего опеля.
– Ну садитесь, чего уж.
И мы сели.
– Бензизом не пахнет, – подметил юнга.
– Пристегивайтесь, – скомандовал юноша и крутанул руль.
И мы помчались вглубь острова. Сквозь тонированные стекла невозможно было рассмотреть в каком ландшафте мы едем– иногда казалось, что через лес, иногда – что по равниние, иногда – мимо городских бань.
– Я вообще айтишник, – сказал юноша, – а это так, для души. Хотите я вас интеллектом задавлю?
Юнга было заерзал оскорбленно, но капитан осадил его. Мы вежливо отказались.
– Ты чего ерзаешь? – спросил юноша, вперив взгляд в юнгу. – Либо спокойно сиди, либо выходи давай.
Юнга замер и даже дышать перестал.
Опель долго трясся по кочкам и ухабам, скрипел новой резиной по асфальту. И я задумался: "Что есть дорога для человека с крепкими ногами?".
– Не сильно то они у тебя и крепкие, – проворчал юнга.
"Глоток свежего воздуха? – подумал я, не обращая внимания на зависть моего компаньона, – или подушка без наволочки с торчащими из нее перьями?".
– Интересное сравнение, – подметил капитан.
Я порадовался.
Опель стал замедляться, и примерно через полчаса плавно остановился у крыльца некоторого здания.
– Приехали, – сказал юноша, – выметайтесь нахрен!
– А деньги? – спросил капитан.
– Себе оставьте свои деньги.
– Хороший ты человек, Никитос, – хлопнул юнга юношу по плечу.
– Иди уже.
Мы выбрались из Опеля, растолкали толпу курильщиков и поднялись на крыльцо. Потянули на себя белую пластиковую дверь.
И оказались в просторном, заставленным столами – бильярдными, конечно же – зале.
Со стен светили неяркие лампы и смотрели с картин роскошные женщины. За одними столами играли, за другими нет, а дальние терялись в полумраке. Я устал держать себя в руках и брести по спокойному повествованию и поэтому подбоченился, прочистил горло и гаркнул на весь зал:
– Кто у вас, в натуре, самый крутой?!
Все игроки оторвались от своих партий и посмотрели на нас, потом побледнели, побросали кии и стали жаться к стене. Один только не испугался – высокий, крупный, интеллигентной внешности человек, похожий на располневшего Чехова.
И тут настала моя очередь бледнеть.
– Это он, – зашептал я, – великий И-ван.
– Какой еще Иван? – спросил юнга.
– На протяжении многих столетий, – начал я, – он является во сне лучшим игрокам моего острова и дает советы, после которых с ними бесполезно играть.
– И тебе он снился? – спросил капитан.
– Единожды, в раннем детстве, мне тогда не было и года.
– Что же ты медлишь? – спросил Иван. – Я долго ждал тебя. С тех пор, когда тебе не было еще и года.
Капитан двинулся вперед. Мы с юнгой пошли за ним.
– Капитан, – представился капитан.
– Иван, – представился Иван.
– Юнга, – представился юнга.
Я представляться не стал, так как с Иваном был знаком.
– Помнишь ли ты, чему учил я тебя во сне? – спросил Иван, поправляя очки.
«Нет», – подумал я, но сказал, что помню.
– Врет он, – сказал юнга.
– Думает, что врет, – сказал Иван. – Вот кий, лучший из возможных.
И он протянул мне кий на котором из царапин и точек складывался пейзаж: озеро и отражающаяся в нем луна.
– Честь для меня, – ответил я и принял кий.
Иван выставил пирамиду, прицелился и нанес сокрушительный удар. Два угловых шара упали в лузы, а биток вернулся на исходную позицию.
– Обратите внимание, Лилечка, – сказал Иван, – биток возвращается на линию.
Лилечка всхлипнула и убежала.
– Как партию будем описывать?
– Партию?..Хорошо, что в чипсах нет костей, вот, что я тебе скажу. Если бы в чипсах были кости, их бы с таким аппетитом не ели.
Как описать партию, к которой я шел всю свою жизнь?
Иван целился, бил, поправлял очки, а шары тем временем ныряли в лузы – топориком, бомбочкой, кувыркаясь и выкрикивая: "смотри как могу!".
– И щучкой, – добавил юнга.
Я бил неуверенно, рука моя дрожала.
– Да не волнуйся, – говорил Иван. – Концентрируйся не на противнике, а на игре. На деньги не играешь?
– Нет.
– Это правильно.
Я концентрировался на игре, на Иване, на юнге с капитаном, на рыбачке из Байкала и все равно проигрывал подчистую.
– Не только себя позоришь, – шипел юнга, – а и остров свой, и плот наш. Соберись!
"Посмотрел бы я на тебя», – подумал я.
– Да запросто, – вскричал юнга, – давай кий!
Он прыгнул к столу, но капитан успокоил его, усадил в кресло. Сам сел напротив. Откуда-то выросли перед ними пивные бокалы. И пока я играл, проигрывал, с большим трудом вырывался вперед и откатывался далеко назад, я все слышал обрывки их разговора:
– Капитан, говорю вам, Наруто...
– А как Наруто писать: в кавычках с большой буквы?
– Давай просто с большой буквы.
– А почему без кавычек?
– Не знаю, фонетически...прямая речь...
– Да мне просто кавычки не нравятся, я спросил чисто для правильности.
"О чем они говорят? – думал я. – Кавычки, Наруто, а я тут проигрываю подчистую".
– А еще вот смотри какой удар есть, – сказал Иван и ударил подошедшего маркера.
Легонько ударил, для демонстрации.
– Шутка, – сказал он, – я вот про какой удар.
И ударил маркера посильнее.
– Мы короче тут закрываемся скоро, – сказал маркер, – вы маякните, как заканчивать будете.
И ушел.
– Шутка, – сказал Иван, – я вот про какой.
Он поскреб кий мелком, прицелился и ударил: все шары, остававшиеся на столе, включая биток, разлетелись по лузам, а потом выпрыгнули из них и сложились в пирамиду.
Лилечка рыдала у дверей.
– Но хоть одну партию ты выиграешь?! – крикнул с кресла юнга. – Может тебе пива взять?
– А, пожалуй, можно, в горле пересохло...
– Девушка, нам три Колоса, – объяснил юнга официантке. – Один – не из холодильника.
– Иван, вы пьете?
– Нет-нет, ребят, – замахал руками Иван, – я – только чай.
Он поднес к носу кружку, вдохнул аромат
– Ммм, – протянул он, – с мятой... с любовью из гор.
– С любовью, изгой, – пошутил капитан.
– Ну, – задумался Иван, – можно сказать – горный.
– Тут! – раздалось с соседнего стола.
Крепкий парняга помахал нам.
– Блин ну вот нам это понятно будет, а другим?
– Никитос, то, что мы пишем, для восьмидесяти процентов будет непонятно.
– Что это вы курсивом разговариваете? – спросил я. – Как это у вас получается? Я тоже так хочу.
– Ну так пожалуйста, – ответил юнга, – никто не мешает.
Я попробовал сказать курсивом, но получилась какая-то ерунда – бульканье или вроде того. Тогда я попробовал хотя бы подумать курсивом. И с радостью обнаружил, что на этой ниве имею хотя какие-то успехи.
"Какой казак без люльки, – подумал я".
– В натуре четко, – сказал юнга.
– Ну… не знаю, никогда бы так не сказал, - сказал Никитос.
Официантка принесла пиво. Я взял ледяной бокал, сделал глоток и сразу понял, что пиво-то волшебное.
Как-то по особенному оно кислило, как-то необыкновенно играло пузырьками по небу.
"Это я теперь и у Евгения Сталева могу выиграть, – подумал я. – И у Александра Паламаря". Волшебное пиво наполнило меня бильярдной уверенностью, вдохнуло силы в дрожащие руки. Теперь я был свояк среди чужих и чужой среди свояков.
– Ты чего такого там выпил? – спросил Иван, расставляя пирамиду. Он проиграл первую партию за вечер. – Уж не волшебного ли пива?
– Его, – честно ответил я. – Только я не специально, без умысла.
– Ну раз без умысла, то никаких вопросов. Я, кажется, что-то вроде этого и предвидел.
И тут я понял, что тогда, в далеком моем детстве, в том самом сне, мне тоже приснилось пиво. только не запомнил я этого. Потому что не пил, лет до семи. С помощью волшебного пива и поддержки с кресел мы с Иваном кое как сравнялись в счете, а потом он даже уступил мне один шар, который я, впрочем, задел шнурком толстовки.
– Ну что ж, – сказал Иван и пожал мне руку, – спасибо за игру. Я приснюсь тебе еще раз – годам к шестидесяти. А теперь пойдемте на верх пить чай.
И мы пошли наверх и пили чай за круглым столиком возле окна, развалившись в тугих скрипучих кожаных креслах. И юнга вспомнил о правиле окна, раздвинул жалюзи и встал вглядываться.
– Самое далекое: дом за школой искусств. Самое интересное...стена с граффити. Выходит на север, неба больше, чем земли.
Иван рассказывал нам о бильярде, о культуре игры, об уважении к оппоненту, о документальных фильмах. Приятным собеседником оказался этот Иван, внимательным и деликатным. Допив чай, он поднялся из-за стола.
– Ну что, – он хлопнул он в ладоши, – к королю?
Я удивился:
– Разве на этом острове есть король?
– У каждого острова есть король, – ответил Иван.
Он сделал приглашающий жест вглубь зала – туда, где за креслами, столиками, приставками и экранами маячила лесенка вроде чердачной. Долго мы поднимались по этой лесенке и в какой-то момент Иван сказал:
– Аккуратнее, сейчас развернет.
Нас и вправду развернуло и теперь, продолжая путь, мы по лесенке спускались. Постепенно она из чердачно-подвальной превратилась в винтовую и мы уже спускались ни за что не держась, мимо шершавых свежевыкрашенных стен.
И спускались мы долго. Долго. Очень долго. Почти год. Время от времени кто-нибудь уставал и садился на ступени, чтобы отдохнуть – а потом догонял. А иногда садились все вместе – травили байки, делились спойлерами к Наруто – потом спали, привалившись друг к другу плечами. Один Иван не спал – следил за тем, чтобы мы, спящие, не покатились кубарем вниз. Хотя нам, быть может, и проще было бы скатиться кубарем вниз – спящими – и проснуться уже внизу. Слишком уж муторно так долго спускаться, а махнуть рукой и подниматься обратно – еще муторней.
Временами я забывал куда мы идем и откуда пришли, и что я делаю среди этих странных людей. И есть ли вообще хоть что-то в мире, кроме этой лестницы. Если я засыпал, то мне снились какой-то океан и какие-то пристройки, и какие-то нагайки с папахами, но снились словами, а что значили эти слова – я не знал. Потом я вспоминал, что мы на острове бильярда и что великий Иван ведет нас: меня, капитана и юнгу, к какому-то королю. Я вспоминал, что оставил свой родной остров из-за необъяснимого томления, но теперь скучаю по нему, и не прочь выпить бутылочку-другую Байкала.
Видимо все то же происходило и с остальными, кроме Ивана. Потому, что юнга, время от времени, спрашивал капитана:
– Капитан, а че это за мужики? – и кивал на нас с Иваном.
Капитан оглядывался, смотрел с прищуром.
– Понятия не имею, – отвечал он.
И хлопал юнгу по плечу.
– Шутка! Это Иван, а это третье лицо.
"Сам ты третье лицо, – думал я".
– Я все слышу, – отвечал капитан.
– И я, – говорил юнга.
– И даже я, – удивленно бормотал Иван. – Так это мысли твои? А я все думал, что за станция такая?
Он замер, вытащил из-за пазухи старинный радиоприемник, встряхнул его, покрутил ручку, и вместо шипения из него зазвучало:
– Дорогие друзья, только что вы слышали главную тему к кинофильму "Сибириада", а сейчас, на наших волнах, полюбившаяся слушателям рубрика "Мысли третьего лица".
"Это что еще такое, – подумал я".
– Это что еще такое? – зазвучало из динамика.
– Только про пин-код не думай, – сказал юнга.
Я порадовался, что давно его забыл.
С пин-кодами у меня разговор короткий. Пока я не стою перед банкоматом, мне лишняя информация в голове не нужна.
– Один, пять, ноль, один, – раздалось из динамика.
– Не забыл, – бросил через плечо капитан.
– Наша память многослойна и многоярусна, и есть в ней и чуланы, и чердаки, подвалы и мансарды, балконы даже и лоджии, застекленные по-французски, – сообщил Иван. – И вниманием нашим мы можем проникать далеко не во все ее уголки.
Я стиснул зубы и стал вспоминать все о чем я не хотел думать – чтобы о нем не думать.
– На первом курсе, в Орле… – зазвучало из динамика.
Я похолодел.
И в этот самый момент трансляция прервалась голосом ведущего:
– А у нас звонок от радиослушателя. Данила, мы слушаем вас.
– Здравствуйте, э-э, здравствуйте, – пробасил кто-то, – у меня тут такой вопрос… не то, чтобы сильно интересный, но пока покурить вышел, дай, думаю, спрошу...
– Итак, Данила, ваш вопрос.
– Ну так вот, это, подскажите… известно ли вам что-нибудь про историю брейк-данса?
И я порадовался, что еще не успел съездить в Клинцы и пообщаться с руководителем танцевального коллектива – и за пределами общеизвестных фактов, о брейк-дансе ничего не знал.
– Спасибо, Данила, можете предать привет, если хотите.
– Э-э, да, спасибо большое… если так, то я хотел бы обратиться к маркеру...
Данила кашлянул.
– Дим, я там у четвертого стола мобильник забыл, откроешь?.. Я заберу…
Повисла тишина, а потом мы услышали, как где-то далеко вверху скрипнула, открываясь, дверь.
А потом в эфир снова посыпались мои мысли и я попросил Ивана переключить на следующую станцию.
– Я лучше совсем выключу, – сказал Иван.
И мы продолжили спускаться в полной тишине. И снова мы забывали кто мы и куда направляемся, начинали обгонять друг друга, понимали, что это бессмысленно, прыгали, как дети, через ступеньки и хромали, как старики. Сидели, отдыхая, и слушали советы Ивана:
– Кий надо держать, как птичку в руке, – говорил Иван, – чтобы и не удавить и не выпорхнула.
А потом мы вдруг спустились.
И оказались в небольшом уютном, завешанным картинами Айвазовского, зале. В зале этом был всего один стол. В углу же стоял, сверкая, настоящий трон.
На троне, со скийпетром в руке, в тяжелой золотой короне, сидел я.
У меня зачесался нос. И только я хотел его почесать, как увидел, что тот я, другой, на троне, меня опередил, отложил скийпетр и вовсю скребет кончик своего королевского носа указательным пальцем.
Пара слов об устройстве скийпетра. Слово первое: скипетр. Слово второе: кий.
– Скийпетр, – удивился юнга.
– Третье лицо, – удивился капитан.
– Здравствуйте ваше величество, – поздоровался Иван.
– Что здесь происходит? – гаркнул король и еще сильнее зачесал нос.
Я даже испугался, что он его сейчас до крови расчешет.
Не буду утомлять читателя пространными обьяснениями и скажу только, что королем оказался один из моих земляков, с моего же родного острова. Такой же беглец как и я, можно сказать – и уж точно такой же Максим.
Приятно быть королем целого острова, даже если король не ты.
– И сколько вы здесь уже правите? – спросил капитан.
– Месяца два, – ответил король.
– Вспомнил! – воскликнул я. – С нашего острова как раз три месяца назад несколько Максимов сбежало, еще лодку надувную прихватили и огурцов соленых банку.
– Было дело, – кивнул король.
– А где же остальные? – спросил я.
– Так они тоже короли. Один – на острове народных танцев, другой – на острове кальянщиков, третий – на острове бездельников, а четвертый на полпути выпрыгнул из лодки и вернулся.
– Было дело, – кивнул я. – До сих пор в карцере сидит.
Я вспомнил пристройку-карцер и вздохнул – если б не она, может, и я вернулся бы. Зачем мы ее построили?
– А если он такой же Максим, как и наш! – воскликнул юнга. – Почему мы его мыслей не слышим?
– Действительно, – прищурился я. – Почему?
Король крякнул, подмигнул весело и стянул с головы корону, показал нам ее нутро – аккуратно обклеенное фольгой.
"Все, – прозвучали мысли короля, оставшегося без короны, – конец моему царствию, смещать пришли, надо...".
Король, спохватившись, вернул корону на место и мысль оборвалась.
– Вот еще, – возмутился я, – больно надо мне кого-то смещать. Сиди, брат, на троне, живи в роскоши, не знай ни в чем себе отказа, а я буду "Байкал" пить и острова открывать.
– Байкал! – крикнул король.
Дверца в углу отворилась и в зал вбежал запыхавшийся, краснощекий юноша, похожий на библиотекаря. В руках он держал поднос, на подносе пенились и сверкали испариной шесть бокалов "Байкала".
– А шестой кому? – спросил Иван.
– Мне, – ответил юноша, – я вам что, официант?
И вытер рукавом запотевшие очки.
Мы разобрали бокалы. И я взял свой – я сразу его приметил.
Ах "Байкал", сколько раз ты поддерживал меня в трудную минуту, сколько раз наполнял силой и решимостью! В стесненных обстоятельствах, на распутии и грани нервного срыва, выпьешь, бывало, бутылочку-другую Байкала и чувствуешь, что живешь, что красив и умен, что море по колено, и что все еще только начинается.
– Золотые слова, – кивнул король.
Он прикрыл глаза, поднес бокал к губам и с наслаждением, сопя и прыгая кадыком вверх-вниз, выпил до дна.
– Ах, хорошо пошла, – сказал юнга, закрутил флягу и приступил к "Байкалу".
– Давайте уже играть! – воскликнул капитан. – Ради чего мы год по лестнице спускались, чтобы "Байкала" попить?
Мне стало немного обидно, но подумать я ничего не успел, потому что король показал мне на кий – не скийпетр, а просто кий. Светлого дерева, в коричневую полоску, дугами.
– Расставите шары? – спросил король. – Мне как-то не по чину.
– Расставим, чего ж, – ответил капитан и сложил пирамиду.
– А кто с кем играет? – спросил юнга.
– А то ты не понял, – ответил капитан.
Я стоял у одного борта, а напротив меня, точно отражение мое, если только на отражение мое надеть корону, стоял король.
– Разобьешь? – спросил король.
– Мне как-то не по чину.
Король важно обошел стол, положил холеную руку на сукно, холеный кий на руку, холеный подбородок на кий, мысли под фольгу, размахнулся и ударил, что есть мочи.
И началась партия, которой остров еще не видел. Партия была что надо. И, самую малость, что не надо.
Играли мы с королем, что называется, в ногу. И, я бы даже сказал, в руку. Но все время он был как будто на полшажочка, на четвертиночку, на мизинчик, впереди. И я не понимал почему. Спешит мой француз к лузе и останавливается, спешит королевский – и ныряет топориком. Я один дуплет закачу, а он сразу два. А то вдруг залетит у него дурак, а присмотришься: так он под дурака только косил. Так я и играл, ничего не понимая, пока не услышал, как Иван шепчет капитану на ухо:
– Играет-то он, конечно, хорошо, король-то наш, а только весь секрет в слове волшебном. Вы присмотритесь, он перед тем, как бьет, губами всякий раз шевелит.
Но это слышал капитан, а до меня доносилось только:
– Шу-шу-шу-шу.
И капитанские вздохи.
Юнга же, время от времени, возникал над поверхностью стола и фотографировал нас с королем на пленочный фотоаппарат. И даже командовал:
– Эй, король, ну-ка встань сюда. Делай вид, что целишься.
Король делал вид, что целится, потом делал вид, что бьет, а шары, танцуя и кружась, делали вид, что падают в лузы.
Осталось на столе три шара. Два – моих, один – короля. Как мы только не изворачивались, как ни думали, как ни били, шары не закатывались. Король даже бормотать что-то начал, перед ударами.
– Что ты там все бормочешь? – спросил я.
– Слово волшебное.
Я расхохотался и пока смеялся – проиграл.
– А если б не смеялся, – сказал король, – все равно бы проиграл. Надоел мне бильярд. И Байкал надоел, пойдемте пиво пить.
Он аккуратно приставил скийпетр к стене и пнул ногой дверцу за троном. Сделал приглашающий жест и первым шагнул за порог.
Мы двинулись следом и оказались в полутемном, пропахшем едой и сигаретным дымом кабачке. Нас уже ждал богато накрытый стол.
Ту-ти-ту-ти-ту-ту-ту ти-ту-ти-ту-ту-ту
Это позвонили Юнге
– Алло! – гаркнул юнга, – я занят!
– Ти-ту-ти-ту-ту-ту, – раздалось из трубки.
– Идите со своими титути знаете куда?
Из трубки послышалась связанная членораздельная речь, предположительно русская. Юнга долго вслушивался, кусая губу, а затем зажал динамик ладонью и сказал капитану:
– Надо принять воду.
– Какую воду?
– А хрен ее знает.
– Может процедуры какие, – предположил я.
– Ти-ту-ти-ту-ти-ту, – настойчиво зазвучало из трубки.
– Да примем, примем! – прокричал юнга.
– Давайте я слуг отправлю, – предложил король. – У меня как раз на такой случай есть два водопринимателя на полставки каждый.
– Нет уж, – покачал головой капитан. – Мы хоть и аристократия, а людей просто так гонять не приучены. Если надо принять воду, то пойдем и примем.
Юнга благодарно кивнул.
Я уже набивал рот колбасой, потому что знал, что воду без меня принимать не будут.
– Летс гоу, – позвал меня юнга.
И мы пошли мимо удивленного короля, мимо стройных официанток и диджея, какими-то коридорами, кулуарами и галереями, и вышли к подъезду номер пять, дома на улице Комсомольской. Моросил дождик, моросил водитель газели, плескалась в бутылях вода. В два счета юнга принял воду, в три счета забросил ее на балкон четвертого этажа и в четыре счета мы вернулись.
Проницательный читатель спросит: в чем же был смысл этого эпизода?
Будь на моем месте капитан и юнга, читатель бы получил развернутый и разглаженный ответ. А я над такими пустяками голову не ломаю. Приняли воду – и хорошо.
– Юнга, – шепнул капитан, – мы завязли на этом острове.
– Капитан, – ответил юнга, – мне кажется надо просто следовать плану.
– И что у нас по плану?
– Рассказать про правило крыльца.
– Капитан, можно я? – спросил я.
И пустился в пляс от нетерпения.
– Валяй, – разрешил капитан.
– Правило крыльца гласит...
– Какое, кстати, интересное слово – "Крыльцо", – задумчиво проговорил король, – дескать, есть "крыло", а есть "крыльцо"
Король устал нас ждать и сидел за столом со своими приближенными. Приближенные негромко пели королю дефирамбы:
– Самый чудесный, самый прекрасный, лучше на свете нет никого...
– Ту-ти-ту-ти-ту-ти-ту-ту-ту, – звучало откуда-то из угла.
– ...гласит! – отчеканил я. – Вышел, оглянись по сторонам, постой немного на крыльце. Обязательно увидишь что-то интересное или красивое.
– Не дурно, – кивнул король приближенным. – Садитесь уже за стол.
Мы сели за стол и понеслось...
Капитан пил, юнга пил, а я не только пил, но и ел, за обе щеки.
– Селёдочки под шубой передайте, – просил я.
И мне передавали.
– А оливьешечки?
И оливьешечка сыпалась в мою тарелку.
Я смотрел на короля и думал: "Как так получается, что вот – два человека – неотличимы один от другого, но один – король, а другой – я?»
Но ведь если посмотреть с другой стороны, то один – я, а другой – король.
Юнга ударил кулаком по столу и поднялся.
– Тост! – гаркнул он.
Все притихли. Иван, дремавший в своем кресле, встрепенулся, но промолчал.
– Мне кажется, – сказал юнга, обведя присутствующих нетрезвым взглядом, – что мы на этом острове давным-давно, мне кажется, что мы даже здесь от чего-то прячемся.
Все закивали.
– Мне кажется, – продолжил юнга, – что хорошо сидеть за накрытым столом, и есть и пить, и смотреть друг на друга.
Он много чего еще говорил, но я как-то неудачно смешал коньяк с шампанским – а также с пивом, морсом и бренди – и внимание мое рассеялось.
Дальнейшее я помню вспышками.
Вспышка 1
По сигналу таймера, я опрокидываю в себя бокал ледяного пива. Глоток. Глоток. Еще глоток. – Одиннадцать секунд! – кричит юнга.
На моих глазах слезы счастья.
Вспышка 2
– Самый прекрасный, самый чудесный, – поют приближенные, не замечая, что король ушел в другой конец зала и изливает душу официантке.
Вспышка 3
– И Валерия Юрьевна меня спрашивает, – наседает на Ивана капитан, – Как вам книга? Очень хорошо, – отвечаю я ей. – А ведь я книгу то не читал! Понимаете, Иван? Что же я за скотина такая?
– Так вы прочитайте, – советует Иван.
Вспышка 4
– Это, знаешь, как из Русской народной сказки, – наседает на Дениса юнга, – Приди туда – не зная куда, принеси то, не знаю что. Понимаешь? И я, представь себе – приношу! Каждый раз!
– Ты кто? – дотягиваюсь я до Дениса через стол.
Вспышка 5
– Да ты знаешь, как мне все это остопротивело? – чуть не плачет король, повисая у меня на плече. – Все эти приближенные, гимны, дифирамбы, – прикуривает свою сигарету от моей, – я домой хочу! К пристроечке!.
Глаза его наполняются слезами.
– Как там наш остров?
– Сказка, – отвечаю я коротко, и мои глаза тоже наполняются слезами.
Мы стоим на крыльце, и сквозь слезы, видим, метрах в тридцати, и красивое, и интересное одновременное...
Вспышка 6
Я обхожу с ревизией кухню кабачка. Повара пьяны, и распевают шотландские песни. В углу, на пуфике, спит, свернувшись калачиком, сиамский кот. Ему снится Бруклинский мост.
– Как зовут кота? – спрашиваю я у поваров.
– Сенсей.
Вспышка 7
– Правило окна гласит! – кричит юнга так, что дрожат стекла – оконные, графины, бокалы, бутылки, рюмки, плафоны на лампах, очки Ивана, – стоя у окна, определи: что из него видно самое далекое, самое интересное, и чего в окне больше: земли или неба.
– Правильно, капитан?
Капитан спит за дальним столиком, уткнувшись лицом в сгиб локтя.
Вспышка 8
– Решено, – шепчет мне в ухо король. – Убираюсь прочь с этого острова, пора и честь знать.
Мы стоим у окна. В пятидесяти километрах от нас светится Эйфелева башня. Прямо под окном, на бельевой веревке, сушится одеяло с вышитой на ней, панорамой Бежицы. Неба в окне столько, что об одеяле и Эйфелевой башне можно было бы и не упоминать.
– Я, – с нажимом говорит король, совсем по-королевски, – хочу домой.
Вспышка 9
Мы трясемся в салоне Опеля, чья-то пятка упирается мне в скулу. Что происходит за окнами я не вижу.
– Я вам не извозчик, – слышу я голос водителя. – Помогаю только потому, что ты мой брат. Следующий раз пойдете пешком.
Опель прыгает по ухабам, пассажиры ликуют.
Вспышка 10
Пока все ездили за пивом, мы с королем провернули презабавнейшую штуку и обменялись одеждами. Теперь на моей голове корона, а на его – ничего. Во внутреннем кармане мантии я нащупываю кальянный мундштук. Король, покачиваясь, восторгается:
– Село как влитое! – и дает пять зеркалу. По зеркалу идет рябь, отражение танцует в присядку.
Вспышка 11
Лают собаки.
Много еще было вспышек, примерно: сто двадцать семь, но все их я опущу, кроме последней:
Вспышка 139
– Самый чудесный, самый прекрасный, – поют мне вполголоса приближенные. Глаза их полны слез восторга.
– Замечательный остров, – говорит мне юнга и жмет мне почтительно руку. Второй рукой он поддерживает спящего капитана. – Обязательно заглянем на обратном пути. Погнали, – говорит он королю, – помоги капитана поддержать.
– Капитан, вы сильный и могучий! – тараторит восторженно король, вышагивая рядом с юнгой. – Вы не пьяны, вы просто устали.
Вместе с Иваном, приближенными, официантками, фрейлинами, и обер-прокурорами, в торжественной процессии, мы движемся через весь остров к берегу. Впереди идут юнга и король (капитан для виду перебирает ногами), замыкает шествие сиамский кот Сенсей. Вслед нам звонко стучат бильярдные шары, скрипят мелки, требуют наличку маркеры, шумят каштановые кроны.
В тот миг, когда я сомневаюсь: правильно ли я поступаю, король, по колено в воде, отталкивает плот от берега, и я вижу, как корюшка на кителе капитана удаляется поблескивая, в свете луны.
– Зовите сюда всех на берег! – командую я приближенным. – Будем кутить всю ночь!