Я родилась и выросла в самом сердце Саянских гор, там, где небо встречается с заснеженными пиками, а воздух настолько чист, что им можно упиваться, как родниковой водой. Наш край — место суровое и прекрасное, и круглый год к нам стекаются туристы со всех уголков земли, жаждущие прикоснуться к первозданной природе, испытать себя. Но ноябрь в горах — это не время для неопытных гостей. Это время, когда зима вступает в свои полные права, заковывая реки в ледяной панцирь, а тайгу укутывая в толстый, пушистый, но безжалостный снежный саван.
Дело было как раз в середине ноября. Метель, бушевавшая два дня, наконец утихла, оставив после себя ослепительно белый, искрящийся на солнце мир и непривычную, оглушительную тишину. Мой отец, Степан, опытный охотник и потомственный оленевод, собрался в тайгу проверить стадо северных оленей, которое паслось на высокогорном пастбище. Он нагрузил нарты припасами, проверил ружьё, поправил на себе тёплую доху из оленьего меха и, кивнув нам с матерью, тронулся в путь, скрипя полозьями по насту.
Его путь лежал к дальней заимке, маленькой бревенчатой избушке, стоявшей на краю громадного каменного плеча, с которого открывался вид на всё долину. Добрался он туда уже затемно, при свете огромной, холодной луны, которая освещала снег синеватым, призрачным светом. Войдя в избушку, он затопил печь-буржуйку, и вскоре по помещению разлилось тепло, а стёкла окон запотели, скрывая ледяной мир снаружи.
Он поужинал солониной с хлебом, запил всё крепким чаем и прилёг на жесткую походную кровать, прислушиваясь к привычным ночным звукам тайги. За стеной поскрипывали от морца вековые кедры, изредка доносился отдалённый вой волка — обычная музыка для этих мест.
Но ближе к полуночи его чуткий слух, привыкший к этим звукам, уловил нечто иное. Сперва это был едва различимый шорох, будто кто-то осторожно пробирается по снегу. Потом к нему присоединилось тихое, прерывистое всхлипывание, похожее на плач. Степан насторожился. Ни зверь, ни птица так не звучат. Он приподнялся на локте, стараясь дышать тише. Сердце заколотилось чаще. Шаги, вернее, шарканье, приблизились к самой двери и затихли. Теперь слышалось лишь тяжёлое, свистящее дыхание прямо за тонкой деревянной преградой.
Рука сама потянулась к старому, но верному ружью, висевшему на стене. Кто это мог быть? Заблудившийся охотник? Но в такую погоду, ночью? Медведь-шатун? Но те обычно шумят громче. Суеверный холодок пробежал по спине Степана. В тайге ходит много легенд о лесных духах, о злых существах, что бродят в зимние ночи.
Собрав всю свою волю в кулак, он бесшумно подошёл к двери. Всхлипывание за дверью стало громче, в нём слышалась настоящая, животная отчаяние. Степан глубоко вздохнул, перекрестился по привычке и резко дёрнул на себя скобу, распахнув дверь наружу.
И увидел. На пороге, освещённая лунным светом, стояла фигура. Это было нечто, что его мозг отказывался признавать человеком. Существо было с головы до ног покрыто слоем грязного снега и налипших сухих веток. Длинные, спутанные волосы, похожие на выцветшую солому, торчали во все стороны, скрывая часть лица. Из-под этой гримасы смотрели два огромных, невероятно широко открытых глаза, полных такого первобытного ужаса, что кровь стыла в жилах. Лицо было испачкано землёй и следами слёз, а тонкие, почти синие от холода губы беззвучно шевелились. Оно было закутано в какие-то лохмотья, некогда бывшие яркой туристической курткой.
Степан, бывалый человек, видавший в тайге всякое, от неожиданности отшатнулся так сильно, что ударился спиной о косяк. Из его горла вырвался нечеловеческий, переходящий в визг крик, в котором смешались испуг и оторопь. Ему на мгновение показалось, что перед ним настоящее лесное чудище, леший или кикимора, пришедшая за его душой.
Услышав его крик, существо на пороге тоже вскрикнуло — тонко, по-женски, и попятилось назад, словно собираясь бежать обратно в тёмный лес.
И этот звук, этот чисто человеческий, полный отчаяния голос, протрезвил Степана. Он вгляделся пристальнее, отбросив первый порыв страха.
— Стой! — рявкнул он уже властно, по-хозяйски. — Не двигайся!
Фигура замерла, дрожа всем телом. Степан сделал шаг вперёд, осторожно, как подходят к раненому зверю.
— Ты... кто? — спросил он, стараясь говорить мягче.
В ответ он услышал лишь сдавленные рыдания. Женщина — а теперь он разглядел, что это определённо была женщина, — упала на колени в снег, трясясь от холода и нервной дрожи.
— Помогите... — выдохнула она, и это слово было похоже на последний стон. — Я... я заблудилась...
В тот момент весь ужас и суеверный страх ушли из Степана, сменившись острой, щемящей жалостью. Он увидел не монстра, а замерзающего, обезумевшего от страха человека.
— Господи, милая, да вставай же, вставай! — засуетился он, подхватывая её под мышки. — Что ж ты на снегу-то! Сейчас замёрзнешь окончательно!
Он почти внёс её в избушку, усадил на табурет возле раскалённой буржуйки и принялся хлопотать. Он растопил в котелке снег, чтобы напоить её тёплой водой, достал из заплечного мешка запасную шерстяную рубаху и штаны. Пока она, всё ещё плача, но уже успокаиваясь, пыталась согреть окоченевшие пальцы у печки, он согрел ей консервы и налил кружку крепкого сладкого чая.
Постепенно, глотая горячую пищу и приходя в себя, женщина рассказала свою историю. Её звали Анастасия, она была художницей из Санкт-Петербурга. Она приехала в Саяны за вдохновением, за суровой красотой, о которой так много читала. Решила совершить небольшой треккинг, ушла на один день от турбазы, имея при себе лишь лёгкий рюкзак с бутербродами и термосом. Но началась внезапная метель, видимость упала до нуля. Она сбилась с тропинки и заблудилась. Два дня она бродила по лесу, пытаясь выйти к людям. Еда закончилась быстро, телефон разрядился. Она шла наобум, падала, поднималась, кричала, но её голос терялся в завывании ветра. Отчаяние и холод делали своё дело. В последние часы она уже почти не соображала, куда идёт, двигаясь на автомате. Она вышла на его избушку совершенно случайно, услышав лай собак, которых он оставил снаружи, и увидев свет в окне, как последнюю надежду.
— Я уже думала, что умру, — шептала она, сжимая в руках жестяную кружку. — Что стану... кормом для волков.
Степан слушал её, и его сердце сжималось. Он, выросший в этих горах, знал, как коварна и жестока может быть тайга к неподготовленным людям. Ещё сутки, может, меньше — и он бы нашёл её уже мёртвой.
— Ничего, живёшь, вот и хорошо, — буркнул он, смущённо отводя взгляд. — Отогреешься, выспишься, а утром двинем к посёлку.
Он уступил ей свою кровать, а сам устроился на полу, на оленьих шкурах. Анастасия заснула почти мгновенно, как убитая, её измождённое лицо на чистой подушке казалось теперь совсем детским.
Утром, когда встало солнце, Степан смог разглядеть её properly. Это была молодая женщина лет тридцати, худая, с тонкими, интеллигентными чертами лица. Следы пережитого кошмара ещё лежали на нём тенью, но в её глазах, теперь спокойных, серых и ясных, появилась жизнь.
Они тронулись в путь, когда солнце уже хорошо поднялось над горами. Степан вёл нарты, на которых устроил Анастасию, укутав её в меха. Собаки весело бежали вперёд, оставляя на идеальном снегу чёткие следы. Дорога домой заняла несколько часов.
Наш дом встретил их переполохом. Мама, увидев исхудавшую, но живую женщину, бросилась её обнимать, потом плакать, потом снова обнимать. Мы растопили баню, накормили Анастасию досыта настоящей сибирской едой — пельменями, пирогами с брусникой.
Она прогостила у нас ещё неделю, пока окончательно не пришла в себя. За это время она рассказала нам многое о себе, о своём искусстве, о далёком Питере с его дождями и мостами. А однажды вечером она достала из своего спалённого рюкзака маленький, намокший, но уцелевший блокнот для эскизов.
— Я хочу вас нарисовать, — сказала она, глядя на моего отца. — Вас и этот дом. Если вы не против.
Степан сначала засмущался, отнекивался, мол, не модель он, но в итоге согласился. И она нарисовала. Это был не просто портрет. На рисунке был изображён сильный, немного суровый мужчина в меховой дохе, стоящий на пороге избушки, а в его глазах, которые она уловила с удивительной точностью, читалась не привычная строгость, а та самая, внезапная человеческая жалость, что спасла ей жизнь.
Когда Анастасия уезжала, она оставила нам этот рисунок. Он до сих пор висит в нашей горнице в рамке под стеклом. А ещё она оставила нам свой адрес и твёрдое обещание вернуться следующим летом, но уже не как потерявшаяся туристка, а как друг.
История эта облетело всё село. Степан сначала смущался, когда его дразнили «укротителем лесных духов», но в душе был рад, что всё так обернулось. Он спас человека. А та ноябрьская ночь, начавшаяся со леденящего душу ужаса, стала для нашей семьи началом новой, тёплой дружбы, доказав, что даже в самой суровой и безжалостной глуши всегда есть место для человечности, сострадания и надежды. И что самая страшная гостья из метели может оказаться просто очень испуганным и очень счастливым человеком, который снова обрёл дорогу домой.
