Сперва Александр Шамильевич занимался у Малько. Когда Малько эмигрировал, класс передали А.В. Гауку. Как я понимаю, они очень здорово дополнили друг друга, потому что Малько занимался со студентами общими вопросами музыкального искусства, развитием эрудиции, знакомил их с великими дирижерами, которые постоянно тогда появлялись. А А.В. Гаук был в большей степени практиком...
- Время тогда было очень благодатным...
Очень, очень благодатным. И потом, сказывался масштаб личности Малько. Он ведь, кажется, некоторое время руководил филармонией в Ленинграде, и при нем был просто поток великих имен. Малько таскал своих студентов на репетиции, совершенно не боясь знакомить их с музыкантами экстракласса, крупнее себя... Приезжали Штидри, Вальтер, Кнаппертсбуш, часто бывал Клемперер. Отец даже дирижировал за кулисами валторнами в одном из концертов Клемперера.
- По преимуществу приезжали представители немецкой школы. Первым иностранным дирижером, выписанным еще Лениным, был Оскар Фрид.
Да, немцы лидировали. Кстати, первая встреча отца с музыкантом европейского уровня произошла еще в Тифлисе. Приезжал знаменитый пианист Эгон Петри. Он играл в Тифлисе два концерта, и отцу, которому тогда было лет 19, доверили аккомпанировать. Среди прочего, Петри играл пятый «императорский» концерт Бетховена. Отец запомнил этот концерт на всю жизнь. Он мне потом рассказывал, что в Концерте Бетховена есть место, где заканчивается пассаж пианиста и тут же следует удар оркестрового Forte. Ни щелочки не должно быть, но и смазать пассаж солисту нельзя. Даже у опытных дирижеров это место не получа-ется: либо немножко туда, либо сюда. А у отца сразу получилось. Петри удивленно повернулся к нему и сказал: «Браво!». После концерта он подарил отцу фотографию с надписью «Моему коллеге, маэстро Мелик-Пашаеву, за лучшее в СССР сопровождение». Но вернемся в Ленинград. Отец учился не только у великих дирижеров, но и у великих певцов-соотечественников. Огромное впечатление на него произвел Иван Ершов, преподававший тогда в оперной студии консерва-тории.
- Это был, наверное, лучший в России Вагнеровский тенор...
Да, Вагнера пел потрясающе; Гришка Кутерьма в «Китеже» Римского-Корсакова был у него какой-то необыкновенный. Ершова отец всегда ставил наравне с Шаляпиным, как великого оперного артиста. Время шло. Два года истекли быстро, в 1930 году отец заканчивает консерваторию на отлично, и возвращается в Тифлис. Но как оказалось, вернулся ненадолго.
В то время в Тифлисе работал крупный оперный режиссер Владимир Аполлонович Лосский. Его сотрудничество с отцом было весьма успешным. Уезжая, Лосский спросил отца: «Какие у вас планы на будущее?»
Отец не знал; То ли здесь останется, то ли поедет куда - то в качестве гастролера. Лосский ничего не сказал, а когда вернулся в Москву, стал настойчиво хлопотать о приглашении отца в Большой театр, в чем вскоре и преуспел, убедив директрису театра Е. К. Малиновскую. Малиновская была на своем месте выдающимся человеком, весьма близким к правительственным кругам. (Кажется, она была близкой родственницей Крупской). Благодаря связям, возможности у нее были большие.. Скоро Александр Шамильевич получил приглашение с предложением на выбор нескольких спектаклей. Отец подумал, и послал отказ. Во-первых, ему предлагалось вести спектакли в филиале, а не на основной сцене. А, во-вторых, и это, возможно, было главное: его не устраивал предлагаемый репертуар. Один из его старших братьев, который жил в Москве, был признанным врачом и большим любителем театра, узнав об отказе отца, слал ему весьма ругательные телеграммы. Он расценивал поступок отца, как необдуманный, а поведение, прямо сказать, как идиотское. А отец спокойно гулял по проспекту Руставели и чувствовал себя вполне комфортно. Неожиданно его отказ дал совершенно противоположный результат. Трудно объяснить происшедшее. Может быть, Малиновская поняла, что дерзость юноши вызвана его независимым характером и любовью к музыке... Не знаю, но разрыва отношений не произошло. Последовала вторая телеграмма из Москвы, в которой спрашивалось: что он сам бы хотел дирижировать?
Отец ответил: Хочу «Аиду».
Выбор Александром Шамильевичем «Аиды» для меня интересный факт. По моим разысканиям, в Тифлисский период отец дирижировал «Аидой» очень редко, если дирижировал вообще. Он выбрал для своего дебюта не то, что проверено, а что казалось красивым, привлекало и интересовало его в данный момент.
Дебют Александра Шамильевича в Большом Театре состоялся в 1931 году и, как говорили очевидцы, был триумфальным. За пультом стоял сложившийся музыкант с чувством целого, с необычайной красотой отделки деталей, с темпераментом, поразивший изумительным контактом с певцами. До отца «Аида» была спектаклем великого Вячеслава Ивановича Сука, в ту пору уже старого. Насколько я знаю, Сук не любил отдавать свои спектакли, но дал отцу возможность дирижировать, и после спектакля поздравил его. Хвала мэтра стала настоящим признанием отца. Этот спектакль занимал в дальнейшей творческой жизни отца главное место и был любим большой группой выдающихся артистов.
Прежде чем мы перейдем к деятельности Александра Шамильевича в Большом Театре, вернемся к Ленинградскому периоду. Была у него какая-то практика в оперных театрах Ленинграда?
Нет, только в оперной студии. Отец дирижировал там «Онегина». Об этом периоде остались весьма занятные автобиографические записки... Да, коль речь зашла о Ленинграде, вот еще что интересно. В своих письмах примерно за полтора-два года до поступления отца в консерваторию, Малько жаловался кому-то из друзей, что к большому сожалению, у него нет талантливых учеников. Очевидно, его жалоба дошла до небес, потому что через какое-то время у него, на одном курсе учились: Мравинский, Микеладзе, Мелик-Пашаев; а Мусин и Н. Рабинович стали выдающимися дирижерами и педагогами. Так что, неплохой курс образовался. Мравинский был старше отца, Микеладзе пришел на год позже. Этот выдающийся грузинский дирижер подвергся репрессии и рано погиб.
- Его судьба легла в основу знаменитого фильма Т. Абуладзе «Покаяние»...
Да... Вышло так, что в течение всего обучения отец, уже имея большую дирижерскую практику, оказался профессионально взрослее тех, кто начинал с теории. Вот действительно интересный вопрос для преподавания: С ЧЕГО НАДО НАЧИНАТЬ. Конечно, и теория и практика необходимы. Но когда Александр Шамильевич «опробовал» все «на вкус», то теоретические знания прижились на благодатной почве.
Вы говорили, что после эмиграции Малько Александр Шамильевич продолжил занятия у А.В.Гаука...
Гаук тогда был молодым профессором, ненамного старше отца по возрасту. Отец с большим уважением относился к нему, как к профессионалу. Они были в хороших отношениях, но это были отношения, скорее, приятелей и коллег, нежели учителя и ученика.
Вообще же, сказать об отце, что он — ученик именно Малько, или Гаука, пожалуй, нельзя. Конечно, он, по-своему обязан им обоим; одному — профессиональной дисциплиной; другому — горизонтами...
Можно ли сказать об Александре Шамильевиче, как о человеке, который сам себя сделал?
В большой степени, да. Но думаю, что он назвал бы имена многих людей, помогавших ему. Иван Палиашвили, певцы Тифлисской оперы, которые ввели его в жизнь спектакля, помогли ему узнать, почувствовать его ритмы изнутри. При этом, Конечно, они пользовались его талантом концертмейстера, и другими его качествами. В своих автобиографических набросках отец называет много имен, но они ничего не говорят нам сейчас, а кроме того, они были совершенно неизвестны в столицах: Москве и Ленинграде. Своими учителями он считал и великих дирижеров, которых он слушал в Ленинграде. Особое воздействие и влияние на него, по его мнению, оказали Бруно Вальтер и Отто Клемперер.
- Сохранил ли Александр Шамильевич контакт с Тбилисской оперой, давшей ему профессиональную «путевку в жизнь», став дирижером Большого театра?
Знаете, трудно сразу оторваться от всего привычного, ставшего тебе родным. Первые годы, каждое лето отец, не искавший лишнего заработка, ездил на гастроли в Грузию и Армению. Война все изменила. После войны отец бывал на Кавказе несколько раз; когда-то сам, когда-то с Большим театром, проехавшим с гастролями по трем республикам Закавказья (В том числе, конечно и Тбилиси).
Многие солисты Тбилисской оперы пели в Москве. Вот известнейший, выдающийся тенор Д. Андгуладзе, который пел Радамеса в дебютно-триумфальном спектакле отца. Потом они встретились в «Гугенотах» Мейербера. Сын Давида Андгуладзе, Нодар, тоже замечательный тенор, приезжал петь в Москву, когда отец был главным дирижером Большого театра. Замечательный баритон, с фантастической красоты голосом, Д. Гамрекели. 3. Анджапаридзе, который остался здесь на много лет, став первым тенором большого театра... Так что, связи не прерывались. Но бремя обязанностей было велико, да и возраст давал себя знать, ездить каждый год, как раньше, он уже не мог. Да и не склонен он был к гастролям, к перемене мест, не любил лишнего напряжения. Друзья не забывали, писали ему теплые письма, отец отвечал с радостью. Переписка эта сохранилась... Любовь к Тбилиси была горячей и неослабной. Живя вдали от родных и любимых мест, он не раз видел Тифлис во сне...
- Когда ваш отец начал свою деятельность в Большом театре, были достаточно сильны «реформаторские» влияния в искусстве; Попытки «пролеткультовских» и «рапмовских» кругов пересмотреть основные направления в искусстве и создать нечто новое, совместимое с идеологией страны Советов. В 1932 году этому «Беспределу» будет положен конец. Вся эта бесовская вакханалия не «зацепила» Александра Шамильевича?
Нет. Он никуда не лез, ни с кем не враждовал, был лоялен. К власти не стремился, и уж тем более, не боролся с ней. Конечно, иногда приходилось говорить то, чего по своей воле не сказал бы... Но как-то Бог миловал: Политика, и все, что с ней связано, обошло его стороной и не очень-то мешало. Он был чистый музыкант, отдавший себя своему делу.
- Не могу не спросить вас о дружбе Адександра Шамильевича с четой Булгаковых. Для меня дружба Мелик-Пашаева и Михаила Булгакова была открытием. В дневниках Елены Сергеевны «Мелик», как она называла вашего отца, начал упоминаться примерно с 1934 года. А так как имя Булгакова и МХАТ не разделимы, то ваш отец, наверное, был близок и к Мхатовскому кругу?
Да, он был знаком со многими мхатовцами, и с известными артистами других московских драматических театров. Но дело в том, что у него не было потребности в широком, разнообразном круге общения. Он любил посидеть дома за книгой. Человеком он был домашним, особенно это проявилось после войны. Он и на филармонические концерты то ходил не часто... Его ближним кругом были старые друзья-тифлисцы, в какой-то степени родственники, и группа ведущих артистов Большого театра, с которыми он постоянно работал. Дружил он с людьми, проверенными временем, с которыми не нужна была лишняя дипломатия; от них не нужно было ждать неожиданных поворотов. Из артистов Большого театра в период, который я застал, (в 30-е, 40-е годы, войну и эвакуацию все, наверное, было иначе), это были очень немногие: Б.А. Покровский — постоянный, работавший с отцом режиссер; Г.П. Вишневская, И.К. Архипова, П.Г. Лисициан, И.И. Петров, и З.И. Анджапаридзе. Хотя он симпатизировал многим певцам, и они очень хотели общения с ним, но этого не было. И я потом уже, когда повзрослел, кажется, понял почему: Потому что отец был крайне щепетилен в отношении всякой групповщины. Он избегал малейших подозрений, что у него есть любимчики, какие-то корыстные связи... Он позволял себе дружить лишь с теми, чей авторитет можно было поставить выше всех этих разговоров и домыслов. Видимо, это гарантировало ему его собственную нравственную безопасность. Если бы отец не был главным дирижером, думаю, его круг общения среди певцов был бы шире...
А что касается М.А. Булгакова, то известно, что его любимыми операми были «Аида» и «Фауст». Вот именно на «Фаусте» в Большом театре и произошло знакомство. Инициатором знакомства стала Елена Сергеевна, обратившая внимание Михаила Афанасьевича на молодого, интересного, пластичного и талантливого дирижера. Впоследствии, когда они подружились, Булгаков передразнивал ее, показывая дружеский этюд, (это и отец видел), как ее (Елены Сергеевны) «Любимый Мелик» ходит с тросточкой по улице Герцена. Отец очень ценил дружбу Булгакова, и часто бывал у него с мамой, а иногда, даже после спектакля, надев пальто поверх фрака. Мне такой стиль жизни отца было уже трудно себе представить. Это объяснимо - ведь он был тогда на десять лет моложе. В пору знакомства с отцом, началась травля Булгакова. Доставалось ему серьезно. И несмотря на трудности жизни, они проводили время весело. Была беззаботность, наивные шутки, импровизации. Большой юмор был в цене, и здесь отец мог соперничать с Михаилом Афанасьевичем. Дружили они до самой смерти Булгакова, до 1940 года. Это была удивительная страница в жизни отца. Он говорил мне: «Очень жаль, что ты не застал двух людей: моего старшего брата Георгия, который вырастил меня, и Михаила Афанасьевича Булгакова, с которым тебе было бы очень интересно пообщаться...»
- Вернемся к Большому Театру. Вы рассказывали о триумфальном дебюте отца, о его признании. Насколько активной была его работа в театре до войны?
Работы было много. Отец вошел в большой, преимущественно итальянско-французский репертуар, став специалистом по романской музыке. Ведя текущий репертуар, отец, тем не менее, в среднем выпускал по две премьеры в сезон. Достаточно назвать «Тоску» Пуччини, «Гугенотов» Мейербера, «Отелло» и «Травиату» Верди, «Фауста» и «Ромео и Джульетту» Гуно. Из русских опер в этот период отец поставил «Садко» Римского-Корсакова и «Черевички» Чайковского. (За спектакль «Черевички» отец получил первую сталинскую премию). В историю вошли «Леди Макбет мценского уезда» Шостаковича и впервые поставленная на русской сцене, опера 3. Палиашвили «Абесалом и Этери». Пришлось поработать и на ниве советской оперы. Под управлением Александра Шамильевича прошла премьера оперы О. Чишко «Броненосец «Потемкин»». Этот период был куда более насыщен, чем послевоенный. До войны отец дирижировал гораздо чаще. Во время войны и в послевоенные годы произошло сближение отца с русской оперой, которой он стал дирижировать гораздо больше, и не менее успешно, чем более «привычный» западноевропейский репертуар. Сейчас нельзя сказать, что его трактовки «Князя Игоря», «Бориса Годунова», «Пиковой дамы», или «Франчески Да Римини» хуже, чем «Кармен», «Аида», «Фальстаф», или «Фиделио».
До войны отец дирижировал гораздо чаще. Во время войны и в послевоенные годы произошло сближение отца с русской оперой, которой он стал дирижировать гораздо больше, и не менее успешно, чем более «привычный» западноевропейский репертуар. Сейчас нельзя сказать, что его трактовки «Князя Игоря», «Бориса Годунова», «Пиковой дамы», или «Франчески Да Римини» хуже, чем «Кармен», «Аида», «Фальстаф», или «Фиделио».
Александр Шамильевич был очень требователен в выборе репертуара и честен по отношению к себе, как к художнику. Преклоняясь перед величайшими гениями — Моцартом, Бетховеном, Глинкой, он, тем не менее, прекрасно чувствовал, что хорошо само по себе, а что близко ему по духу. При этом, не было деления на «Свое — чужое». Нет. Просто он, отдавая отчет в том, что это прекрасно и гениально, мог признаться себе в том, что не понимает то или иное произведение, или просто «не дорос» до него. Так, в 1950 — е годы, когда выезд советских дирижеров на постановки за рубеж был еще большой редкостью, отцу предложили поставить в одном из итальянских театров «Хованщину» Мусоргского. Отец отказался. Сказав, что в отличие от «Бориса», не понимает это произведение ни идеологически, ни музыкально. Это огромное, многоплановое произведение просто «не его». И в этом тоже весь отец. Признавая, например, величайший гений Моцарта, он только в конце жизни собрался ставить его «Дон Жуана». Но этому замыслу не суждено было сбыться. Глинка, чью гениальность отец признавал, не был в числе самых близких ему композиторов, хотя обе его оперы он дирижировал, и очень хорошо...
- Во время войны Большой театр разделился: часть осталась в Москве, спектакли шли в филиале, а часть оказалась в Куйбышеве, где на сцене местного дворца культуры проходили спектакли. Александр Шамильевич оказался в Куйбышеве. Несмотря на эвакуацию, военное положение, работа театра продолжалась...
Да. Шли спектакли текущего репертуара, были и премьеры. Как раз в 1942 году отец поставил «Вильгельма Телля» Россини. Спектакль получился очень удачный. Великолепно пел главную партию выдающийся баритон Александр Батурин. За этот спектакль отец получил свою вторую сталинскую премию.
Опера весьма трудная для исполнения, да и Россини непривычный.
Теперь, через шестьдесят с лишним лет это может показаться смешным, но тогда спектакль имел громадное социальное значение. Борьба оперных героев за свободу, победа ассоциировалась с войной реальной. Спектакль явился духовной поддержкой в той тяжелейшей ситуации. На него приходили и люди, переживающие тяготы войны, и солдаты, переезжающие с фронта на фронт... После войны спектакль сошел, потеряв свою социальную значимость. «Севильский Цирюльник» все-таки оказался ближе... Я не помню, чтобы отец сожалел об этом спектакле и хотел в будущем к нему вернуться. А вот увертюру к «Теллю» играл в концертах неоднократно, с удовольствием и темпераментом. Эвакуация длилась недолго. К осени 1943 года театр вернулся в Москву.
(продолжение следует)
«Бескомпромиссный рыцарь искусства», к 100-летию великого русского дирижёра А. Ш. Мелик-Пашаева. А. Панов. Журнал «Музыкант-классик», октябрь-ноябрь 2005 года. Часть 2
Часть 1 https://dzen.ru/a/aSNnUI2kXwYm3u5D
Часть 3 https://dzen.ru/a/aSNpSsH01ws0VRdA
Часть 4 https://dzen.ru/a/aSNpt42kXwYm4YI-