Недавно смотрела небольшой сериал Гай-Германики "Обоюдное согласие", - конечно, неоднозначный как и всё у Германики. Почему вспомнила? В связи с всплеском детоубийств в последние полгода. Кто-то в комментариях насчет гибели мальчика Мирослава написал что "матери должно быть снисхождение". В том плане что мальчик Мирослав был инвалидом с энцефалопатией и его очень большая голова - триггер для матери. Короче, бесила ее эта голова. Которую потом, как известно, нашли в оранжевом рюкзаке. Да, у матери обнаружилась шизофрения и наркомания, именно поэтому в обезьяннике она сидела со столь невозмутимым видом. Ну ладно, у этой тяжкая психболезнь (если подтвердится). А какая была болезнь у Ирины Шатовой, возившей убитого сынишку в чемодане по пермским проспектам? Абсолютно вменяема, стопроцентно здорова, немного потёрта жизнью, - а кто ж не бит этой самой жизнью? И опять намеки на то, что с этим ее несчастным малышом было что-то ни так. В соцсетях - пара смазанных фоток с ребенком, обрывочные версии соседей про эти самые странности маленького мальчика.
Она сидит с видом девочки-восьмиклассницы, забывшей дневник и внутри у нее спокойная такая мысль: он отмучился, вот и всё. Всё равно у него не было б жизни.
Причем здесь, спрашивается, "Обоюдное согласие"? При всём. В той части, где Диана Арбенина играет худющую старую жёсткую ищейку, - одна девочка убивает отца-тирана и абьюзера. Папка этот - реально "арбузер": большой по фактуре, сказочный психопат Синяя Борода: он смачно и тонко издевается над своими девочками. В конечном итоге от той, кого породил, получает ножом в брюхо. Но это не весь смысл, смыслы у Германики как обычно многослойные. Оказывается, вскрыть нарыв (раскрыть преступление) следовательнице с сожженными волосами удается потому, что она сама мечтала о нехорошем для папочки. Она мечтала, потому что ее папка был еще хуже. Спрашивается, куда хуже? Ну вот есть куда. И она, как все честные дети, честно мечтала чтоп-он-сдо...х, где-нибудь по пути с работы домой. Но она не убила, перетерпела, выросла в абсолютное следственное одиночество, в котором ей хорошо и уютно. Атмосфера ее жизни: лимб. Лимб - это не ад. Тут чуть помягче. Тут тёплые, хоть и промозглые туманы в серо-дымчатых тонах. Ей противопоказана семья, невозможна любовь, неприемлемы дети. Потому что она - нелюбимый, забитый, за//аханный ребенок, которого погубил холод, ненависть и отчаяние. Мне думается, такие люди более всего ненавидят своих матерей за то что те позволили им родится в такой лимб. Это чувство схоже с разочарованием в боге у атеистов, когда разочарование обращается в жгучее желание воевать. В богоборчество, в потребность издеваться и затирать всё, что связано с объектом былых надежд. Потому всем своим видом, отстраненным и непрошибаемым, детектив Анна Клинских олицетворяет тот поздний аборт, которым по существу и стала. Ибо аборты - они тоже бывают многослойные. Вот ходит человек, у которого не было семьи при фактическом ее наличии и не понимает, чем жизнь от не-жизни отличается. И чтобы забыться, оторваться от этой налипшей мысли, он работает. Работает. Или пьет. Или ищет. Ищет то, что насытит эту прохладную пустоту внутри. Этот болючий запрос к миру, к миру, который молчит.
Вот и следователь Клинских ищет преступника, а находит... себя.
Эта девочка, Женя, сильно неврастеничная и очень артистичная, она - аборт лишь наполовину: безвольная мама ее любит. Может, именно поэтому Жене удается то, о чём Аня Клинских только мечтала. Вторая была абортом по желанию обоих родителей.
Многие спрашивают теперь, после всех этих страшных детоубийств с чемоданами, молотками и отрезанными головами: а можно ли это понять? Что такое мать в таком случае? Что вообще ценнее с точки зрения этики и наших защищаемых государством традиций: мать со всеми могучими смыслами этого слова? Или ее дети - заложники ее посттравматических синдромов, срывов, неустроенностей? Потому что она тоже такая же дочь таких же родителей. И она не понимает, почему порой ей так хочется "чтобы-орущие-рты-наконец-перестали-орать!". И чтобы всё - вообще всё - наконец закончилось. Это ПТСР, говорят психологи. И отношение ко всему как к позднему аборту. И, хотя поздние аборты в России практически под запретом (надо предъявить доказательства тяжкой болезни или полного социального обрушения чтобы это сделать), большинство тех, кто расправился со своими детьми хладнокровны не только из-за тщательно скрываемого ранее отсутствия любви. Но и из-за статуса матери, которой в отношении своего ребенка как-бы природой позволено чуть больше, чем остальным.
Она имеет право родить, имеет право отказаться. К этой логике приклеивается и третье звено. Обычно о нем умалчивают.
Но тем не менее на статусе матери и отца держится семья. Вернее, тот идеальный облик семьи, который свят и защищаем церковью, государством и общественным мнением.
У меня была одна знакомая тётушка с необычным генетическим отклонением: она абсолютно не чуяла никаких запахов. Как старшая в многодетной семье она нагружалась обязанностями по кухне. Ну и доставалось же ей, когда картошка горела на сковородке, а та не чуяла запаха гари. Ну и плюс сёстры-браться голодные. Когда тётушка вырвалась в свободную жизнь, она была почти счастлива. Далеко уехала, вышла замуж, родила своих. И когда ее родители постарели, она позвала их к себе. Возможно, она искренно хотела примириться напоследок. Но не удалось. Как в той сказке: к чему бы она ни прикасалась в новом родительском доме, оно тут же превращалось в... Совсем старые родители, поняв что попали в ловушку, холодные и голодные, отказавшиеся от помощи "проклятой старшей дочери", тяжело уходили в мир иной. Тетушка жала плечи: я сделала всё что смогла. Остальное не в моей компетенции. Но ей не верили. Считали что она подмешивала им в еду яд. Потом понятно стало - не яд. Но тоже ничего хорошего.
Она написала мне тогда сообщение: "Какой-то тотальный невидимый бумеранг. И не хочешь это делать, а оно делается. Делается само".
В Уголовном Кодексе есть статья 106, где наказание за лишение жизни новорожденного сводится к ограничению свободы сроком до 4-х лет, принудительным работам или лишению свободы сроком до пяти лет. По сравнению с санкциями 105-й, 106-я - это даже не о наказании. Это законодательное признание, что женщина может, в силу послеродовой депрессии или иных тяжелых жизненных обстоятельств отнестить к своему новорожденному ребенку как к позднему аборту. Оно, законодательство, это порицает. А они, юные создания, только что избавившиеся от бремени, желают избавляться и дальше. И бессознательно чуют, что им, как прото-матерям позволено в отношении их плодов то, что не позволено другим.
В нашем мире людям хорошо получается нелюбить. Ибо с любовью, как с Богом в постхристианской цивилизации, одни разочарования. Развенчания. А также подозрительность и отчужденность. И кто-то спрашивает: а если ты как героиня Арбениной, просто вытерпела, перетерпела, выжила, то разве можно простить? И если простить - то как?
Никак. Люди вообще не прощают. Прощает время и расстояние. Уехать. Предварительно решив всё по обязательствам. Расписаться, что претензий не имеешь. Не травмировать своим присутствием тех, кто его не хотел и не хочет. Защищать в своей заклиненной и отмороженной душе светлый облик идеальной семьи. Терпеть злорадство, непонимание и вражду со стороны общественного мнения, лидеры которого конечно живут в идеальных семьях. Терпеть - это то что получается с детства, получается неплохо и с возрастом обрастает новыми смыслами: пофигизмом к чужим оценкам и мнениям людей, не переживших подобное.
То что вас не убивает делает вас живым. Если вы живой / живая, вы сможете кому-нибудь помочь. Растению, котенку, собачке, потерявшемуся ребенку. Или по меньшей мере быть как Аня Клинских в исполнении Арбениной: искать зло, в том числе и в себе. И делать так чтобы этого зла было меньше.