В тот тёплый летний вечер село Рудниково стояло на ушах: свадьба у всех на устах. Дом молодого, Ивана Глинского, гудел как улей. Под окнами тянулся длиннющий стол — доски на козлах, застланные домотканой скатертью. На них горками стояли пироги с капустой, жаркое, окорока, банки с соленьями, бутылки самогона и наливки. Народ плясал, смеялся, тостовал — свадьба вовсю шла.
А главным украшением торжества был, конечно, скоморох. Его звали Тришка, но мало кто знал настоящее имя: все привыкли к прозвищу, потому что он всегда являлся куда-то непонятно откуда, с ярким мешком, бубнами, деревянной флейтой и неизменной широкой ухмылкой.
У Тришки была походка пружинистая, прыжки — как у кузнечика, а голос — звонкий, будто серебряный колокольчик. Вот и в этот вечер он был прытким, словно горох, рассыпанный по полу. Он бегал по длинному свадебному столу, не обращая внимания на недовольных хозяек, кидался пудингом в гостей, громко хохотал, а потом вдруг садился на корточки и изображал петуха, так что дети валились со смеху, а старики слёзы вытирали.
Даже старый пёс Марчук — глухой наполовину, подслеповатый и обычно ворчливый — по такому случаю лаял и вилял хвостом, будто и он понимал: праздник ведь!
И всё было здорово, пока скоморох не замер в центре двора, не поднял руки и не воскликнул:
— А хотите фокус покажу? Такой, что вы век помнить будете!
Народ одобрительно загудел. Музыканты перестали играть, дети подбежали ближе. Невеста, Марьяна, тоненькая, в белом сарафане и с красной лентой в волосах, смущённо улыбнулась — ей было всего семнадцать, но весь двор уже шептался, что красавица видная, хозяйка будет хорошая.
— Фокус? — засмеялся жених Иван, высокий, широкоплечий парень. — Только смотри, Тришка, без пакостей!
— Какие пакости! — возмутился скоморох. — Всё по-честному, всё по правилам волшебного ремесла!
Он подмигнул Марьяне, схватил её на руки, как пушинку, и понёс к огромной бочке, стоявшей у забора. Бочку эту утром выкатили из амбара — поить скот, да забыли убрать. Теперь же она стала частью фокуса.
— Ох ты ж! — прикрикнул староста. — Осторожней!
— Невесту не утопи! — выкрикнула тётка Прасковья.
Но народ уже смеялся: Тришка водрузил Марьяну в бочку, жестом попросил смотреть в сторону и громко провозгласил:
— А теперь отвернитесь! Не подглядывать! Фокус требует тайны!
Народ послушно отвернулся. Кто-то хихикал в кулак, кто-то делал вид, что сразу понял подвох, но всё равно ждал. Минута тянулась, другая, третья…
И вдруг раздался женский крик — резкий, обрывающий веселье как ножом.
На миг наступила полная тишина. Птицы притихли, музыка оборвалась, даже самогонщики перестали греметь кружками. И в то же самое мгновение над деревней внезапно погасли фонари — как будто кто-то одним движением выдернул свет из воздуха.
Темнота накрыла всех густым одеялом.
Люди загомонили, засуетились, загорелись керосиновые лампы. Когда наконец зажгли электричество из генератора, народ бросился к бочке.
Но внутри было пусто.
Ни невесты, ни скомороха.
Исчезли — будто и не было.
Поначалу все решили, что это розыгрыш. Ну конечно, скоморох — человек буйный, ему только дай подурачиться.
— Эй, Тришка! — крикнул жених, стараясь шутить, но голос дрожал. — Выходи! Возвращай мою Марьяшу!
Однако никто не вышел.
Позвали еще раз. И ещё.
Снова тишина.
Тут уже и шутки кончились. Иван побледнел, как полотно, бросился к сараю, к амбару, за дом — ничего. Гости расползлись по двору, заглядывая в каждый угол. Кто-то рванул к колодцу, кто-то — к огороду.
— Может, они убежали? — предположила соседка Дарья. — Невеста-то юная, может, испугалась. А скоморох… он ведь любит похищения изображать. Такие фокусы у него были!
Но старики качали головами. Что-то не так. Слишком внезапно погас свет, слишком отчётлив был крик — не от шутки, а от ужаса.
К полуночи вся деревня уже стояла на ногах. Староста послал ребят прочесать лес. Женщины крестились. Мужики обсуждали разные варианты: от пьянства до нечистой силы.
— А я ведь видел… — хрипло сказал дед Роман. — Когда свет погас, тень пробежала. Большая такая. Не женская.
Его никто не послушал: старик болен был, зрение подводило. Но эти слова ещё вспомнят…
К утру напряжение только росло. Иван не спал, сидел на крыльце, сжимая в руках красную ленту невесты — её нашли возле бочки. Лента была оборвана, как будто кто-то вырывал её силой.
Женщины плакали. Мужики переругивались.
— Нужно в район ехать, — решил староста. — Пусть полиция разбирается.
Но приехавший участковый Ильин только развёл руками:
— Какие улики? Исчезли в темноте. Может, убежали. Может, по любви сбежали. Сам понимаешь, свадьбы — дело нервное.
— Да какая любовь?! — взорвался Иван. — Марьяна бы мне сказала! Она боялась Тришку, хоть и смеялась!
Это было правдой. Невеста действительно относилась к скомороху настороженно. Женщинам она признавалась: “Он забавный, да, но в глазах — что-то нехорошее”.
Тришка, по слухам, странный был человек. Появлялся в селе раз в год, на ярмарках и праздниках. Никто не знал, где он живёт. Никто не видел его родственников. Иногда казалось, что он знает слишком много о людях — как будто читает мысли.
Старые бабки шептались: “Он не простой. В роду у него колдуны были”.
Люди такие слухи любят, но теперь они стали слишком весомыми.
На третий день поисков двое парней — Федот и Сема — нашли странную вещь. На опушке леса, среди папоротника, лежала шапка скомороха — яркая, с бубенчиками.
Но рядом земля была взрыхлена так, словно через неё протащили тяжёлый мешок. Следы уходили глубоко в чащу, туда, где деревья смыкались густым коридором.
Федот поднял шапку.
— Что-то мне это не нравится, Семён…
— Да брось ты! — отмахнулся Сема. — Вещь да вещь! Может, он её потерял…
Но Федот был уверен: шапка лежит слишком аккуратно, словно её положили нарочно.
Как знак.
Они пошли по следу. И чем дальше заходили, тем меньше похож был лес на обычный. Вокруг раздавались странные звуки: шорохи, будто кто-то крался рядом; тихие всхлипы, похожие на плач; иногда — смех, но такой, что мороз по коже.
— Слышь… — прошептал Сема. — А в лесу обычно так… шумно?
Федот не успел ответить. Впереди мелькнула фигура — белая, хрупкая, будто женская.
Марьяна.
Парни рванулись вперёд — но фигура растворилась между деревьев.
— Марья! — закричал Федот.
В ответ раздался женский смех. Но не радостный — плачущий.
Фигура приводила их всё глубже. И наконец они вышли к старой охотничьей сторожке — заброшенной много лет.
С торца висела та самая красная лента — невестина.
Сема, сжав зубы, открыл скрипучую дверь. В нос ударил запах сырости, трав, и… чего-то ещё. Пахло, как в старых деревянных амбарах, где годами лежат забытые вещи.
Внутри стоял стол, на нём — маски. Десятки масок: деревянных, расписных, жутких. Театральных. Но некоторые выглядели настолько реалистично, что казались лицами людей.
— Господи… — прошептал Федот. — Это что?
В углу лежал мешок. Они разрезали его.
Там оказались женские платья. Белые. Красивые. Сшитые вручную… и явно очень старые.
Некоторые — в пятнах. Тёмных.
Федот отступил, бормоча:
— Здесь… он не первый раз…
Но где были скоморох и Марьяна?
Парни ещё раз прошли дом насквозь. На полу заметили люк. Открыли.
Оттуда пахнуло холодом.
Под сторожкой находился ход — старый, каменный. Опалённые стены, неровные ступени уходили вниз.
Когда парни спустились, их фонари выхватили из темноты коридор, засыпанный сухими листьями. Далеко внизу сиял тусклый свет.
И вдруг — голос.
— Пр… рошли…
— Ты слышал?! — прошептал Сема.
— Конечно слышал! — Федот дрожал.
Голос был слабый. Женский.
Они бросились вперёд, перепрыгивая через камни.
Ход вывел в широкую комнату, похожую на пещеру. Стены были расписаны узорами — древними, похожими на обереги.
В центре стоял скоморох.
Но он был другим.
Лицо — без грима. Бледное, измождённое. Глаза — проваленные, темные, как два омутa. Казалось, он стоял там вечность.
Рядом — Марьяна, связанная, но живая. Она пыталась что-то сказать, но рот был заткнут красной тканью.
— Назад! — крикнул скоморох, махнув рукой. — Не подходите!
— Тришка, что ты творишь?! — заорал Федот. — Отпусти её!
Скоморох усмехнулся.
— Я — не Тришка. Имя это придумано ради шутки. А я… — он медленно провёл рукой по лицу. — Я последний из рода Мереславов. Хранитель. Судья заблудших.
Парни переглянулись — ничего не поняли.
— Ваше село забывает древние законы. Люди предают любовь, лгут, насмехаются над клятвами. А эта девица… — он кивнул на Марьяну. — Она несла в себе метку. Метку лжи.
Марьяна замотала головой, плача.
— Я должен был проверить её сердце. Только испытание правдой очищает…
— Ты больной! — выкрикнул Сема.
Скоморох вперил в него взгляд.
— Вы не понимаете. Я не убийца. Я хранитель порядка. И она жива — видите? Я лишь хотел узнать, достойна ли она этой свадьбы.
Федот шагнул вперёд.
— Отпусти её. Сейчас же.
Скоморох вздохнул.
— Вы нарушаете ритуал. Теперь всё станет хуже.
Он поднял руку — и стены пещеры зашептали. Воздух задрожал. Свет погас.
Темнота была густой, как смола. В ней слышались шаги, плач Марьяны, дыхание скомороха. Парни на ощупь искали друг друга. Федот включил фонарь — маленькое пятно света выхватило из мрака фигуру скомороха.
Он двигался неровно, как будто его тело не слушалось, но руки — длинные, жилистые — шли вперёд, будто тянулись к ним.
— Не приближайся! — крикнул Сема, схватив с пола обломок доски.
Скоморох не остановился.
Сема ударил.
Глухой звук разлетелся по пещере. Скоморох отшатнулся, закрыл лицо… и засмеялся.
— Глупые. Сила не в теле. Сила — в слове.
И заговорил. Шёпотом, но так, что у Федота в позвоночнике пробежал холодок. Шёпот был древним, непонятным, но от него стены трещали, а воздух становился вязким, будто студень.
Но когда Сема кинулся вперёд, отвлекая скомороха, Федот прорвался к Марьяне, сорвал кляп, перерезал путы ножом для грибов, что висел у него на поясе.
— Бежим!
Марьяна вскрикнула:
— Сзади!
Федот обернулся — скоморох уже был рядом. Его лицо исказилось, глаза вспыхнули каким-то нечеловеческим огнём.
Но в этот миг Сема, собрав все силы, толкнул скомороха плечом. Тот потерял равновесие и рухнул в темный колодец в дальнем углу пещеры.
Крик эхом разошёлся по подземелью —
И оборвался.
Трое выбежали из пещеры, едва дыша. На рассвете они добрались до деревни. Марьяна плакала, рассказывая, как скоморох заманил её в бочку и увёл в лес, что он говорил странные слова, будто желал “очистить её судьбу”.
Всю деревню подняли снова. Староста, жених, соседи — все слушали, не перебивая.
Но когда утром люди пришли к сторожке — нашли только пустые стены. Ни масок, ни одежды, ни люка — ничего.
Словно дом исчез.
А шапка скомороха, что Федот принёс вечером, — рассыпалась в пыль.
Свадьбу отменили. Люди ещё долго шептались. Марьяна с Иваном расписались тихо, без гуляний. Но Марьяна потом признавалась: иногда ей снится смех. Тот самый — звонкий, как колокольчик. И бубенчики звенят где-то рядом, в темноте.
А однажды, через год, в село снова пришёл скоморох.
Только это был другой — молодой, рыжий, с веснушками.
— Дядя мой был скоморох, — сказал он. — Пропал год назад. Я пришёл продолжить его дело. Только скажите… не видел ли его кто?
Село молчало.
А новый скоморох улыбался так же широко, как тот.
Уж слишком похоже.