Следующим препятствием стала эхо‑пещера. Тропинка сворачивала в узкий разлом, и тьма тут же сгустилась, будто кто‑то сложил небеса вдвое. Каждый шаг Лили отдавался тут не просто звуком, а огромным, ме-таллическим грохотом, который возвращался к ней и множился, словно долбя по стенам молотами. Из глубины доносились голоса — то ли воспо-минания, то ли сама пещера шептала ей в уши: «Ты никогда не вернешься… Ты не достойна хвостика…» Эти слова не были пустым звуком, они придавали шагам тяжесть и делали тропу чужой.
Лили знала, что с пещерой нельзя разговаривать обычными словами. Эхо здесь жило своей логикой: оно ловило сомнения и страхи путников и увеличивало их, возвращало в виде грома и сдавливало грудь. Те, кто входил сюда с тревогой, теряли голос и ориентир; многие оставляли на стенах исцарапанные молитвы или просто сдавали назад.
Она остановилась на мостике над бездной и присела. Из мешочка на поясе она вынула маленький деревянный свисток и начала напевать тихую груммийскую песенку — ту самую, что ей пела бабушка у огня: короткие строки о дружбе, о вечернем чае, о сыре, который никогда не бывает лишним, и о том, что дом — это там, где тебя ждут. Мелодия была лёгкой, простой, и в ней почти не было низких нот: только светлые, округлые звуки, которые согревали, как ломтик сыра в ладони.
Сначала пещера ответила так, как умеет пещера: вступила в диссонанс. Ноты растянулись, превратились в дикий набухающий рев, слова из песни исказились в пугающие фразы, повторяясь и удваиваясь. «Ты не достойна… хвостик… никогда…» — гул разрывал воздух и пытался вытянуть у Лили силы.
Но она продолжала. Песня шла, ровная и простая, как нитка, которую не разорвать. Вместо того чтобы кричать в ответ, Лили вложила в мелодию мягкость: смех на конце фразы, лёгкое покачивание тела. Она пела не для грома, а для себя и для того крошечного уголка доброты, что жило в её сердце.
И тогда произошло нечто странное: диссонанс начал смягчаться. Стены, казалось, уставились друг на друга и перестали спорить. Эхо уже не искало слабостей — оно повторяло ноты, но иначе: стало подбирать гармо-нию, подстраиваться. Шепоты превратились в ответные строфы; пугающие фразы смягчились и потеряли острый край. Внизу, в глубине, появилось нечто похожее на хор — каменный, слышавший её песню. Иногда из темноты подпевал тонкий голос, как будто чей‑то старый альтовый свист; иногда — низкое рычание, которое стало напоминать бубнение барабана.
Пещера принимала песню и отдавалась ей.
Когда Лили спела последнюю строчку — о том, что дом там, где тебя ждут, — эхо отозвалось не угрожающим гулом, а мягким затуханием, будто великан засыпал. Голоса исчезли. В тишине остался только лёгкий шелест воды и ровное дыхание камня.
Проход был открыт.