Мишка , спасший солдата.

Тишина в доме была густая, звонкая, как хрустальный колокольчик, который вот-вот разобьется. Анна прислушивалась к ней, стоя у окна. За стеклом медленно опускался на землю мартовский снег, такой же чистый и холодный, как тот день, когда провожала она старших — Петра и Александра. Мужа, Степана, забрали месяцем позже. Офицер запаса, он ушел с гордо поднятой головой, но глаза его, последний взгляд, брошенный ей через головы толпы, говорили о разрывающемся сердце.

Теперь ее мир сузился до стен маленького дома и двух пар детских глаз. Семилетняя Машенька и пятилетний Тимоша. Они были ее якорем, ее причиной вставать по утрам, ее щит от отчаяния.

Война для них была абстракцией. Для Тимоши — потому что папа и братья «бьют плохих дядь». Для Машеньки — потому что мама плачет по ночам, прижав к груди пахнущий табаком отцовский свитер.

Каждый день Анны был битвой. Битвой за хлеб, за тепло, за улыбки детей. Она вязала носки в три нити и отправляла на фронт, хотя не была уверена, дойдут ли. Писала письма. Короткие, бодрые — мужу: «Степа, держись. Дети целуют. Все хорошо». Более длинные, задушевные — сыновьям: «Родные мои, берегите себя. Машенька выучила стишок, Тимоша мастерит самолетик…»

Однажды, в один из тех дней, когда тоска сжимала горло так, что нечем было дышать, Машенька подошла к ней и, глядя своими огромными, серьезными глазами, спросила:

— Мама, а папе и братьям там не страшно?

Анна вздрогнула. Она хотела выкрикнуть: «Да, дочка, им безумно страшно!», хотела разрыдаться. Но вместо этого обняла дочь и сказала, глядя куда-то поверх ее головы, туда, где за горизонтом гремел ад:

— Им помогает наша любовь, рыбка. Она, как невидимая броня. Мы с тобой и Тимошей каждый день посылаем им кусочек своего тепла. И им становится легче.

И тогда Машенька принесла свой маленький, затертый до дыр плюшевый мишка.

— Давай и его пошлем. Он очень теплый. Я с ним сплю.

Это была самая дорогая жертва, какую только могло принести детское сердце. Анна не смогла сдержать слез. Они текли по ее лицу тихо и горячо, оставляя соленые дорожки на щеках. Она прижала мишку к лицу, вдыхая сладкий запах детства.

— Хорошо, — прошептала она. — Мы его пошлем. В следующем письме.

С тех пор их жизнь наполнилась новым, странным ритуалом. Перед сном они втроем садились на старый диван, зажигали керосиновую лампу (электричество давно уже было роскошью) и «заряжали» любовью вещи для фронта. Дети трогали сложенные в коробку носки, консервы, сухари и шептали: «Будь сильным, папа», «Береги себя, Саня», «Мы скучаем, Петя».

Анна смотрела на их сосредоточенные личики и чувствовала, как сквозь ледяную корку страха в ее душе пробивается что-то теплое и живое. Это были они. Ее маленькая армия. Ее главный фронт.

Однажды весной пришло сразу три письма. От мужа и от обоих сыновей. Они были датированы с разницей в недели, но пришли вместе — редкая, почти чудесная удача. Анна разложила их на столе, как святыню. Дети замерли в ожидании.

Она читала вслух. Муж писал о том, как вспоминает ее руки и смех детей. Петр — о том, что видит во сне их яблоню во дворе. Александр, всегда сдержанный, коротко сообщал: «Жив, здоров. Спасибо за носки. Греют».

И в конце письма Александра была приписка, от которой у Анны перехватило дыхание:

«Мама, у нас тут один солдат, Михаил, носит в нагрудном кармане маленького плюшевого мишку. Говорит, дочка подарила на удачу. Он его никому не показывает, бережет как зеницу ока. А вчера нашу часть сильно бомбили. Михаил был на самом краю. Все думали, конец. Но осколок попал ему прямо в грудь… и застрял в этом мишке. Солдат отделался легкой царапиной. Мишка, конечно, пострадал, но его зашили. Михаил говорит, что это чудо. А я посмотрел на этого истрёпанного мишку и почему-то подумал о вас. Спасибо, мама, что ты там. Ты, наверное, и не знаешь, как сильно ты нам помогаешь».

Анна не смогла дочитать до конца. Она опустила голову на стол и зарыдала. Не сдерживаясь. Впервые за все эти месяцы. Это были слезы не боли, а какого-то пронзительного, вселенского облегчения. Ее жертва, ее ежедневный подвиг тишины и терпения — все это имело смысл.

Машенька и Тимоша испуганно обняли ее.

— Мама, не плачь, — сказала дочь, сама едва сдерживая слезы.

Анна подняла голову, вытерла лицо и посмотрела на них. И сквозь слезы она улыбнулась. По-настоящему.

— Я не плачу, родные, — голос ее дрожал, но был твердым. — Это слезы счастья. Наша любовь… она долетела. Она настоящая. Она спасла человека.

Она взяла со стола того самого, фамильного мишку, которого так и не отправила, и крепко прижала к груди. За окном таял снег, обнажая черную, полную жизни землю. Война еще не кончилась. Письма могли приходить и другие — похоронные. Но в этот момент Анна знала точно: пока она держит этот хрупкий, теплый мирок, пока ее любовь, как невидимая нить, связывает ее с теми тремя мужчинами там, на передовой, — они будут жить.

И она, простая женщина в тихом доме, была самым главным солдатом в этой войне. Солдатом любви.