Он парил где-то в поднебесье, в измерении, где не было ни времени, ни тяжести, а было лишь одно — острое, пронзительное внимание. И возможность видеть всё сразу.
Первым делом он нашел её. Свою Лену. Она сидела на кухне, вцепившись в его старую футболку, и плакала такими тихими, беззвучными рыданиями, от которых сжималось бы его сердце, будь оно ещё в груди. Он захотел обнять её, но его объятия были невесомы, как солнечный свет. «Я здесь, — попытался он послать ей мысль. — Я тут, родная. Всё хорошо». Но она лишь всхлипнула и прижала футболку к лицу. Его слова тонули в вакууме, что разделял их миры.
Потом он стал слышать. Сначала — голоса самых близких.
— Он был таким человеком... — говорила его сестра, и голос её дрожал. — Таким светлым.
«Нет, — поправил он мысленно. — Я был вспыльчивым. Помнишь, как мы разругались из-за маминого наследства? Я тогда тебе таких гадостей наговорил...»
— Лучшего друга у меня не было, — сказал его друг детства, Стас, поднимая стопку. — Настоящий брат.
«Стас, — улыбнулся он. — А помнишь, как ты в десятом классе влюбился в Ирку и попросил меня написать ей письмо? И я написал, а потом сказал ей, что это от себя. Мы же потом неделю не разговаривали. Брат...»
Он слушал эти панегирики и чувствовал странную смесь умиления и досады. Его стирали, как старую монету, убирая все шероховатости, все острые грани. Из живого, сложного, порой несносного человека они лепили удобный и светлый образ. Святого. Ему стало не по себе.
И тогда он пошёл дальше — на поминки. Там было больше людей, и разговоры стали иными.
— Слишком молодым, — вздыхала какая-то тётка. — Видно, грехов у него было...
«Каких ещё грехов? — возмутился он. — Я налоги исправно платил и на красный свет не переходил!»
— Говорят, сердце... — вполголоса бросил его коллега. — А ведь его предупреждали, что работа — это его убийца. Не берег себя.
«Никто меня не предупреждал! — хотелось крикнуть ему. — И ты же сам вчера звал меня на этот чёртов проект, говорил, что без меня не справишься!»
Он видел, как люди, произнося траурные речи, брали с тарелки лишний бутерброд. Слышал, как двое его бывших однокурсников в углу договаривались о встрече на следующей неделе, совсем забыв, зачем пришли. Жизнь, грубая и настойчивая, брала своё прямо здесь, на его похоронах. И в этом был какой-то дикий, чёрный юмор.
Но самый главный удар ждал его в гостиной. Его лучший друг, Сергей, тот, с кем они прошли огонь, воду и медные трубы, стоял, глядя в окно.
— Жаль его, — тихо сказал Сергей жене. — Но, если честно... я теперь эту должность его займу. Надо же, как жизнь поворачивается.
И он усмехнулся.Не зло. Просто... констатировал факт.
В тот миг он почувствовал не боль, а леденящую пустоту. Все эти разговоры, все эти маски — всё было частью великого спектакля под названием «Память», где у каждого была своя роль.
Он уже собрался уходить, уставший и разочарованный, когда увидел своего сына. Семилетний Артёмка сидел под столом, забившись в угол, и не плакал. Он что-то яростно рисовал на клочке бумаги.
Он приблизился и заглянул через плечо. Мальчик рисовал их вчерашнюю рыбалку. Он изобразил себя, удочку, речку и его, такого нескладного, с огромными руками и доброй улыбкой. А в углу листа кривыми, детскими буквами было выведено:
«ПАПА БЫЛ СМЕШНОЙ».
Не «добрый», не «светлый», не «сильный». Смешной.
И тут его всего пронзило. Пронзила такая волна любви и благодарности, перед которой померкли все обиды, вся досада. Артёмка был единственным, кто не хоронил его, не создавал памятник. Он просто помнил его настоящим.
Он послал мальчику всё своё тепло, всю свою нежность. И, кажется, тот почувствовал. Поднял голову, перестал рисовать и улыбнулся сквозь слёзы.
И он понял. Он не ушёл. Пока есть хоть один человек, который помнит, каким ты был на самом деле — с твоими смешными ужимками, твоими ошибками и твоей уникальной, неповторимой любовью — ты всё ещё здесь. Может быть, это и есть бессмертие. Не в бронзе и не в панегириках, а в одном-единственном, честном воспоминании. В слове «смешной», написанном детской рукой.