Глава 4. Колючая роза
Первый удар колокола, отлитого из застывшего эха, прокатился по коридорам Академии, заставляя вибрировать стёкла в окнах и косточки внутри меня. София, верная своему слову, уже стучала в мою дверь, сияя и суя мне в руки стопку книг и свиток с расписанием.
— Не бойся, всё будет отлично! Главное — не садись на первую парту к старику Зною, он обожает внезапные опросы! — тараторила она, волоча меня за собой в бурлящий поток студентов.
Первое занятие: "Основы магической теории".
Аудитория напоминала древнюю обсерваторию. Куполообразный потолок был усеян светящимися созвездиями, которые медленно двигались, иллюстрируя лекцию. Преподаватель, сухонький старичок с бородой до пояса, в которой запутались какие-то шестерёнки, говорил монотонным голосом о "первичных источниках эфирного излучения" и "трансмутационных полях".
Я сидела, как парализованная, пытаясь конспектировать иероглифы, которые он выводил в воздухе светящимся пером. Это была не лекция — это был поток сознания безумного гения. София, сидевшая рядом, время от времени тыкала в меня локтем и шептала упрощённые объяснения: "Короче, магия берётся из всего, но у каждого своя "ключевая нота", вот и всё".
Второе занятие: "Зельеварение и алхимические основы".
Здесь пахло так, что слезились глаза — смесью серы, редких трав и чего-то металлического. Лаборатория была заставлена хитроумными аппаратами из стекла и бронзы, в которых сами собой переливались и кипели разноцветные жидкости.
Наше первое практическое задание — сварить "Эликсир ясности ума". У меня всё шло наперекосяк. Моя колба почему-то дымилась зловещим зелёным дымом, а у соседа через парту — рыжеволосого паренька с озорными веснушками — смесь искрилась и переливалась всеми цветами радуги.
— Эй, новенькая, ты чего делаешь? — прошипел он, зажимая нос. — Ты же корень мандрагоры не чистила! Он же даёт противный осадок!
Я покраснела до корней волос. София, фыркнув, взяла мою колбу и быстрыми движениями исправила ошибку, подсыпав щепотку серебряной пыли.
— Не переживай, — успокоила она меня. — У Львёнка (кивок на рыжего парня) вся семья алхимики, он с пелёнок в этом варится.
Львёнок — Леонид — смущённо ухмыльнулся и показал большой палец. Казалось, здесь все знали друг друга с детства.
Третье занятие: "История магических династий и геральдика".
Это было немного проще. Большой зал с гобеленами, на которых, как в кино, разворачивались батальные сцены прошлого. Преподавательница, дама в строгом платье с горностаевой опушкой, скучным голосом вещала о родословных древних родов.
Именно здесь я впервые увидела его герб. На огромном полотнище позади лектора развевалось знамя с пылающим сердцем в когтях двуглавого орла — герб Свароговых. Лекторша рассказывала о их "решающей роли в подавлении Восстания Теней" и "непререкаемом авторитете". Я чувствовала, как на меня смотрят. Шёпот за спиной: "Смотри, это та самая, которую Сварогов-младший опекает…".
Я опустила голову, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом.
После занятия снова прозвучал колокол.
- Это большая перемена. Пойдем на обед, я покажу тебе столовку. - протороторила София, тащя меня за собой.
Это было испытание на прочность. Огромный зал с длинными дубовыми столами. Еду не готовили — она материализовалась прямо на тарелках по мановению руки дежурных студентов-старшекурсников. На моей тарелке появилось что-то, отдалённо напоминающее жареную птицу с ягодным соусом. Это было вкусно, но сюрреалистично.
София и Леонид болтали о чём-то своём, вовлекая и меня. Я чувствовала себя немного не такой чужой.
Снова прозвучал колокол, и мы отправились на занятие.
Четвёртое занятие: "Прикладное применение магии".
И вот он, момент истины. Тренировочный зал, где я впервые увидела Всеволода в деле. Преподаватель, дюжий мужчина с седыми бакенбардами, объявил:
— Сегодня — управление малыми стихиями. Разбейтесь на пары и отрабатывайте контроль. Первое упражнение — удержание пламени на кончике пальца.
Сердце ушло в пятки. У меня ничего не получится. Я поймала на себе взгляд Всеволода. Он стоял в стороне, прислонившись к стене, и наблюдал. Его выражение лица было невозмутимым, но в глазах читалось любопытство. "Ну что, Искра, покажешь себя?"
Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить то чувство, когда моя магия оживляла растения. Я представила себе не огонь, а тёплого, живого солнечного зайчика на кончике пальца.
— Эй, смотри! — кто-то ахнул рядом.
Я открыла глаза. На моём указательном пальце не плясал огонёк. Вместо него распустился крошечный, идеальный бутон розы из чистого света. Он был невесомым и сиял нежным золотистым светом.
В зале на секунду воцарилась тишина, а затем раздался одобрительный гул. Преподаватель подошёл ко мне, почесав затылок.
— Нестандартно, конечно… Но контроль чувствуется. Допустимо.
Я выдохнула с облегчением и поймала взгляд Всеволода. Он не улыбался. Но его бровь была едва заметно приподнята. В его взгляде читалось нечто вроде… одобрения? Или просто интерес к новому феномену?
Когда последний колокол возвестил об окончании занятий, я вывалилась в коридор, чувствуя себя выжатой как лимон. Голова гудела от лавины новой информации, но на душе было… странно светло.
Да, я была полным профаном в зельеварении. Да, я не знала имён всех прапрадедушек местной аристократии. Но я не опозорилась. Я даже сделала что-то, что другие не могли. У меня появились София и даже какой-никакой знакомый в лице Леонида.
Я шла к своей комнате, и меня окликнули:
— Орлова.
Я обернулась. Это был он. Всеволод. Он шёл неспешно, но догнал меня.
— Твои успехи… менее плачевны, чем я ожидал, — произнёс он, глядя куда-то поверх моей головы.
— Спасибо за лестную оценку, — буркнула я, кутаясь в халат.
— Завтра практика по защите, — сказал он уже строго. — Не подведи меня. И не вздумай наращивать на ком-нибудь цветы вместо щита.
Он прошёл мимо, не оглядываясь. Но на прощание его пальцы едва заметно, почти случайно, коснулись моей спины. Искра пробежала по коже.
Я осталась стоять, чувствуя смесь раздражения и того самого предательского трепета.
Первый день был прожит. Он был сложным, странным, пугающим. Но он был прожит. И впереди был завтрашний.
Моя комната в Академии показалась единственным убежищем. Мысль о мягкой кровати манила, но сначала — ритуал очищения.
Я набрала в огромную мраморную ванну почти до краёв воду такой температуры, чтобы кожа слегка розовела, но не обжигалась. Пахучие соли с ароматом лаванды и жасмина растворились в воде, наполнив воздух густым, сладковатым паром. Я расставила по краям ванны и на полу зажжённые свечи в медных подсвечниках — их пламя отражалось в тёмной воде и на влажном мраморе, отбрасывая на стены трепещущие, интимные тени. Где-то тихо, чуть слышно, играла мелодия — невидимый инструмент наигрывал грустную, прекрасную арию.
Скинув с себя раздражающую ткань академической формы, я на мгновение задержалась взглядом на своём отражении в зеркале, запотевшем от пара. Усталое, но прекрасное лицо с большими, чуть испуганными глазами. Длинные волосы, распущенные по плечам. Стройное тело с изящными изгибами, гладкой кожей, на которой золотистый свет свечей играл мягкими бликами. Я улыбнулась себе грустной улыбкой и погрузилась в воду.
Тепло обняло меня, смывая напряжение дня. Я закрыла глаза, откинув голову на прохладный мраморный край, давая ароматному пару окутать лицо. Пена касалась подбородка, а вода ласкала каждую линию тела — усталые мышцы ног, напряжённую спину, мягкие изгибы бедер и груди. Я растворилась в ощущениях, в тишине, прерываемой лишь тихим плеском воды и собственным ровным дыханием.
Я не услышала, как открылась дверь. Не услышала шагов. Первым, что выдало присутствие другого человека, была тень, упавшая на мои веки, и легкое изменение температуры воздуха. Я резко открыла глаза.
Он стоял над ванной. Всеволод. Его высокая фигура заполняла пространство маленькой ванной комнаты, отбрасывая огромную, танцующую тень на стены. Он был без мундира, только в тёмных штанах и простой белой рубашке, расстёгнутой на пару пуговиц. Его лицо было серьёзным, а в глазах не было привычной насмешки или холода. Горело что-то иное — глубокое, неотрывное, почти… болезненное.
Я инстинктивно прикрыла грудь руками, сердце заколотилось в животном страхе. Но он не двигался. Он просто смотрел. Смотрел на меня, на моё тело, просвечивающее сквозь пену и воду, на мои растрёпанные волосы, на капли воды на шее.
— Выходи, — его голос прозвучал тихо, хрипло, без приказа. Это была просьба.
Я не могла пошевелиться. Он медленно, словно боясь спугнуть, опустился на колени у ванны. Его пальцы, тёплые и на удивление нежные, коснулись моего лица, отодвинули мокрую прядь волос. Затем его губы коснулись моей щеки. Это был не поцелуй, а скорее вдыхание, ощупывание.
— Я сказал, выходи, — повторил он шёпотом, и его губы сползли к моей шее, оставляя за собой влажный, обжигающий след.
Он не ждал ответа. Его руки скользнули в воду, под мои спину и колени. Он поднял меня, и я, ослеплённая происходящим, не сопротивлялась. Вода хлыстyла с моего тела, капая на пол. Он был сильным, он поднял меня без единого усилия, прижимая к своей груди. Его рубашка моментально промокла, став прозрачной. Я чувствовала жар его кожи сквозь ткань, слышала частое, глухое биение его сердца.
Он не нёс меня, как в тот раз, с грубостью. Он нёс меня бережно, как что-то хрупкое и бесконечно ценное. Он принес меня в спальню и опустил на кровать. Свечи из ванной комнаты бросали сюда свой трепещущий свет, очерчивая его силуэт.
Он смотрел на меня, лежащую на простынях, мокрую, дрожащую, совершенно беззащитную. И в его взгляде была не похоть. Было благоговение.
— Ты так прекрасна, — прошептал он, и это прозвучало так искренне, что у меня перехватило дыхание.
Его пальцы, всё ещё влажные, медленно, сантиметр за сантиметром, стали исследовать моё тело. Он не рвался к главному. Он целовал внутреннюю сторону запястья, где пульсировала жилка. Его губы спускались к локтю, оставляя легкие, почти невесомые укусы. Он склонился к моей груди, но не сразу взял её в рот, а долго, мучительно долго водил вокруг соска кончиком языка, заставляя меня извиваться и стонать от нетерпения.
Время потеряло смысл. Не было ничего, кроме его губ, его рук, его дыхания на моей коже. Он был медлителен и внимателен, как исследователь, открывающий новую землю. Он находил каждую родинку, каждый шрам, каждую чувствительную точку и дарил ей своё безраздельное внимание.
Когда он наконец вошёл в меня, это было не резкое вторжение, а медленное, бесконечно нежное погружение. Он входил, не сводя с меня глаз, ловя каждый мой вздох, каждую гримасу. И затем начал двигаться. Медленно. Глубоко. С такой концентрацией, будто это был самый важный ритуал в его жизни.
Я не могла думать. Я могла только чувствовать. Его вес на мне, его руки, сплетённые с моими, его губы на моих губах — уже не грубые, а мягкие, почти молящие. Я обняла его за шею, впиваясь пальцами в его влажные волосы, и потянулась ему навстречу, отвечая на его ритм. В этом не было насилия, не было борьбы. Было странное, пугающее единение.
Он шёптал мне на ухо слова, которые я не могла понять — то ли заклинания, то ли ласковые прозвища на своём языке. Его дыхание сбивалось, его тело напряглось. И в этот раз, когда волна накрыла меня, это не было взрывом. Это было медленным, бесконечным падением в тёплую, бархатную тьму. Я кричала, но тихо, зарываясь лицом в его плечо, кусая его мокрую от пота рубашку.
Он кончил вслед за мной, с тихим, сдавленным стоном, вжавшись в меня всем телом, как будто пытаясь стать единым целым.
Тишину нарушало только наше тяжёлое, выравнивающееся дыхание. Он не отпускал меня сразу. Он лежал на мне, его лицо было уткнуто в мою шею, а его рука всё так же лежала на моём бедре, как бы утверждая своё право на него, но теперь это право казалось не захватом, а… обретением.
Он медленно поднялся на локти, глядя на меня. Его глаза были тёмными, бездонными, и в них читалась какая-то странная, непонятная мне боль и нежность.
— Алиса, — произнёс он моё имя, и оно прозвучало как заклинание.
Потом он откатился на бок, лёг рядом, всё ещё не отпуская моей руки. Мы лежали молча, при свете догорающих свечей. В голове был хаос. Страх смешался с остатками блаженства, стыд — с проблеском какой-то новой, непонятной надежды. Кто он? Тот, кто прижал меня к стене? Или тот, кто только что любил меня с такой болезненной нежностью?
Я не знала. Знало только моё тело, которое, к моему ужасу и восторгу, уже скучало по его прикосновениям.
Утром я проснулась и его не было рядом. Мы проспали всю ночь вместе. Я это знаю, потому что чувствовала его дыхание, и чувствовала, как он прижимается ко мне всем телом. Но утром он ушел, когда солнце только начало подниматься.
Сегодня я не хотела быть серой мышкой, испуганным новичком. Нет. После вчерашней ночи что-то внутри перевернулось, расправило плечи и потребовало заявить о себе.
Перед зеркалом я наносила макияж с тщательностью, на которую никогда не находила времени раньше. Стрелки такие острые, что, казалось, могли поранить, дымчатые тени, подчёркивающие блеск глаз, и, наконец, темно-вишнёвая, почти чёрная помада, придававшая моим губам влажный, вызывающий вид. Я отпустила волосы, дав им упасть на плечи каскадом, намеренно растрёпанных кудрей.
Под строгую академическую форму — белую блузу и тёмную юбку — я надела то, что стало моим секретным оружием и бунтом: чёрное кружевное бельё, чулки с ажурными стрелками и подвязками. Юбка, затянутая на талии ремнём с гербом Академии, внезапно стала выглядеть не строго, а дразняще-сексуально, обтягивая бёдра и позволяя мелькать кружевной подвязке при каждом шаге.
За мной зашла София, уставившись на меня в упор.
— Вау! Кого это мы сегодня потрясаем? — подмигнула она.
- Саму себя, — улыбнулась я с уверенностью, которой не чувствовала внутри. — Просто хорошее настроение. Мы вышли в коридор, и я почувствовала на себе взгляды. Мужские — оценивающие, горящие. Женские — завистливые, осуждающие. Мне было всё равно. Я искала один-единственный взгляд.
Софию на полпути окликнули подруги, и она, извинившись, умчалась по своим делам, пообещав найти меня позже. Я осталась одна, направляясь к кабинету истории магии. И вот тогда, из глубокой ниши с арочным входом в одно из ответвлений библиотеки, из тени вынырнула сильная рука и резко дёрнула меня за запястье.
Я не успела вскрикнуть. Меня втянули в полумрак другого, пустующего в этот час кабинета. Дверь с громким щелчком захлопнулась, и я услышала звук поворачивающегося ключа. Сердце прыгнуло в горло.
Передо мной был он. Всеволод. Его глаза горели тем самым животным, первобытным огнём, от которого перехватывало дыхание. Он прижал меня к двери спиной, его тело было напряжённой пружиной.
— Что это на тебе надето, Искра? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости или страсти. — Ты что, специально это надела? Для кого?
— Для себя! Отстань! Я попыталась вырваться, но он был сильнее. Его пальцы впились в мои бёдра. Он уже склонился ко мне. Его губы обрушились на мои не с грубостью, а с какой-то яростной, уничтожающей нежностью. Он целовал меня, стирая тёмную помаду, смешивая её со своим вкусом, со своим дыханием. Это был поцелуй-наказание и поцелуй-утверждение. Он отстранился, его губы были испачканы моей помадой, делая его похожим на демона.
Одним резким движением он расстегнул мою блузку. Пуговицы отлетели, звякнув о каменный пол. Его взгляд упал на чёрное кружево лифчика, на мою грудь, вздымающуюся от учащённого дыхания под ним. В его глазах что-то ёкнуло, затмило гнев чистейшим, неразбавленным желанием.
— Боги, — выдохнул он, и его пальцы дрогнули.
Он не стал снимать бельё. Его рука резко зашла под юбку, грубая кожа его ладони шершаво прошлась по шелку чулок, по нежной коже внутренней стороны бедра. Я вскрикнула, но он своей свободной рукой закрыл мне рот, прижав ладонь так, что я могла только издавать сдавленные, хриплые звуки.
— Тише, — прошипел он у самого уха. — Ты же не хочешь, чтобы все услышали, какая ты распутница на самом деле?
Его пальцы нашли центр моей плоти, уже влажный и пульсирующий от страха и возбуждения. Он вошёл в меня одним пальцем, потом вторым, с лёгкой, почти болезненной грубостью, но именно так, как моё тело жаждало после вчерашнего. Я застонала в его ладони, мои ноги подкосились, и я повисла на его руке, вцепившись ему в плечи.
— Вот видишь, — его дыхание стало прерывистым. — Твоё тело всегда знает, кого хочет на самом деле.
Он убрал пальцы, и я чуть не закричала от пустоты. Но он уже подхватил меня на руки, как тогда в ванной, и прижал к стене. Одной рукой он расстегнул свою форму, и я почувствовала его — твёрдого, готового. Он вошёл в меня резко, глубоко, заполняя всю пустоту, заставляя меня выгнуться и застонать уже в полную силу, позабыв обо всём.
Его ритм был неистовым, яростным, но в нём не было злобы. Была лишь всепоглощающая страсть, желание ощущать, владеть, сливаться. Он прижимал меня к стене, его губы снова нашли мои, его язык танцевал с моим, его зубы слегка кусали мою нижнюю губу.
Потом он оторвался от стены, не выходя из меня, и, держа меня на руках, донёс до большого дубового стола, заваленного свитками и картами. Он смахнул всё на пол с грохотом и положил меня на прохладное, отполированное дерево.
Теперь он мог видеть меня целиком — растрёпанную, с размазанной помадой, с закатившимися от наслаждения глазами, в разорванной блузке и с закатанной юбкой. Его взгляд пылал. Он наклонился, целуя мою грудь через кружево, сжимая её, заставляя меня кричать. Его движения на столе стали другими — более размашистыми, глубокими, дающими ему возможность видеть, как моё тело отзывается на каждый его толчок.
Это было неистово, животно, до слёз интенсивно. Мы не говорили ни слова, только стонали и дышали в унисон, пока волна удовольствия не накрыла нас обоих одновременно, заставив его издать низкий, сдавленный рёв, а меня — закричать, впиваясь ногтями в дерево стола.
Он рухнул на меня, его тело было тяжёлым и мокрым от пота. Мы лежали так несколько минут, слушая, как бьются наши сердца.
Потом он медленно поднялся, приведя себя в порядок с потрясающей быстротой. Его лицо снова стало маской надменности, лишь размазанная помада и тлеющий огонёк в глазах выдавали только что происходившее. Он протянул руку и помог мне слезть со стола. Мои ноги дрожали.
Он молча помог мне застегнуть то, что осталось от блузки, его пальцы случайно касались моей кожи, заставляя её снова вспыхивать. Потом он поднял с пола мою сумку и протянул мне.
— Сегодня после полудня. Практические занятия по защите на Внешнем полигоне, — сказал он, и его голос снова стал гладким, командным, без намёка на страсть. — Не опоздай. И будь сосредоточена.
Он подошёл к двери, повернул ключ и обернулся на прощание. Его взгляд стал тяжёлым и пронзительным.
— На этом занятии будет присутствовать мой отец и несколько членов Совета. Они будут смотреть на тебя. На нас. — Он сделал паузу, давая словам улечься. — Не подведи меня, Алиса. Ради всего святого, не подведи.
Камень замерзшей земли Внешнего полигона звенел под сапогами. Ветер, резкий и колючий, трепал полы моей форменной накидки и разбрасывал по сторонам позёмку из инея и пыли. Я стояла в центре расчищенного круга, окружённая высокими, неприступными фигурами в богатых кафтанах — членами Совета. Среди них, холодный и недвижимый, как монумент, стоял князь Игнат Сварогов. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, буравил меня, выискивая слабину.
Напротив меня, с другой стороны круга, стоял Всеволод. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но глаза горели сосредоточенным огнём. Сегодня он был не любовником, а инструктором и, по сути, моим противником.
— Начнём с малого, Орлова, — его голос прозвучал громко и чётко, чтобы слышали все. — Покажи нам базовый щит. Любой, какой умеешь.
Я сглотнула комок нервов. Щит? Я не умела создавать щиты. Я умела оживлять цветы. Но отступать было некуда. Я закрыла глаза, пытаясь представить не барьер, а… стену из плюща. Плотную, живую, непроницаемую.
Из кончиков моих пальцев, дрожащих от напряжения, потянулись тонкие, изумрудные нити энергии. Они сплелись в воздухе, образуя нечто вроде полупрозрачного зелёного полога, колеблющегося на ветру. Он выглядел хрупким, почти невесомым.
— Мило. Теперь — удар. Кто-то из старейшин фыркнул. Всеволод лишь усмехнулся. Он даже не пошевелился. Просто щёлкнул пальцами. Из щелчка вырвалась сфера алого пламя, размером с кулак, и помчалась ко мне с свистом. Она врезалась в мой зелёный полог.
Раздался не громкий хлопок, а шипящий звук, будто раскалённый металл опустили в воду. Мой щит из сил жизни не отразил удар — он поглотил его. Пламя погасло, а на месте удара на моём "щите" распустился огромный, сияющий витражный цветок, похожий на огненную лилию, который медленно погас.
— Нестандартно. Но бесполезно против чего-то серьёзнее. Попробуй сейчас. В толпе пробежал удивлённый ропот. Всеволод приподнял бровь. На сей раз он сделал взмах рукой. Из земли перед ним взметнулась стена из бушующего пламени и с ревом понеслась на меня, сжигая на своём пути камни.
Паника сдавила горло. Я инстинктивно вскрикнула и выбросила руки вперёд, не думая ни о каких щитах. Я просто хотела остановить эту лавину огня.
Моя магия вырвалась наружу не изящными нитями, а сплошным, яростным зелёным вихрем. Он ударил в основание огненной стены.
И случилось невероятное.
Камень под ногами вздыбился. Из трещин, из самой мерзлой земли, с грохотом, ломая каменные плиты, выросли исполинские, переплетённые древесные корни, покрытые корой, сияющей изнутри изумрудным светом. Они сплелись в массивную, непробиваемую стену, приняв на себя основной удар пламени. Огонь отскакивал от них, оставляя лишь обугленные полосы, которые тут же зарастали свежей, зелёной порослью.
Но это было не всё. Магия Всеволода не исчезла. Мои корни впитали её. По их поверхности, словно молнии, пробежали рубиновые прожилки, а на концах самых крупных корней лопнули почки и расцвели десятки алых, огненных цветов, которые осыпали землю искрами.
Я стояла за своей живой баррикадой, тяжело дыша, не веря своим глазам. Воздух пах дымом, озоном и свежей хвоей.
Всеволод смотрел на это творение с открытым изумлением. Потом его взгляд встретился с моим. В его глазах читалось нечто новое — не желание, не презрение, а уважение.
— Защита через поглощение и преобразование чужой магии, — громко прокомментировал он, обращаясь к Совету, но глядя на меня. — Редкий и сложный дар.
— Дар, который невозможно контролировать! — раздался холодный голос его отца. — Это дикая, первобытная сила! Она непредсказуема!
— Всё, что нужно, — парировал Всеволод, не отводя от меня взгляда, — это правильный фокус. Орлова, сбрось щит. Покажи им "Колючую розу".
Я не знала, что такое "Колючая роза". Но я поняла его намёк. Я сконцентрировалась, представив не защиту, а атаку. Моя живая стена дрогнула, и от неё отделились десятки тонких, острых, как иглы, корней-плетей, увенчанных шипами, похожими на алмазные наконечники. Они замерли в воздухе, направленные в пустоту, демонстрируя готовность к удару.
— Достаточно, — скомандовал Всеволод.
Я опустила руки. Корни с тихим шелестом ушли обратно в землю, оставив после себя лишь взрыхлённую почку и несколько тлеющих искр от огненных цветов.
Наступила тишина. Старейшины перешёптывались, бросая на меня взгляды, полные пересмотренной оценки. Князь Игнат Сварогов смотрел на сына с ледяной яростью, а на меня — с новым, хищным интересом.
— Видишь? Я же говорил. Ты — не беспомощная девчонка. Ты — оружие. Моё оружие. И сегодня ты не подвела. Всеволод подошёл ко мне так близко, что только я могла слышать его шёпот. Его слова должны были испугать меня. Но почему-то они заставили меня выпрямить спину и посмотреть в глаза старейшинам без страха. Он был прав. Я была не игрушкой. Я была силой. И теперь все это видели.
Он отошёл, чтобы выслушать формальные отчёты Совета, а я осталась стоять на потрёпанном поле боя, чувствуя, как по моим жилам течёт не страх, а новая, дикая и могущественная кровь. Магия жизни. Моя магия.